Судьба артиллериста

Две книги о Пушкине, повесть на материале античной истории и один текст любовной восточной сказки — вот и все, что мы знаем об алма-атинском писателе Николае Раевском

Судьба артиллериста

В Казахстане о нем вспоминают примерно раз в пять лет по юбилеям. Правда, последние годы даже этого уже не происходит. Неподдельный интерес в мире к нему связан с новейшими западными историческими и литературоведческими исследованиями. Там его начинают изучать, печатать, сравнивать с другими мастерами того времени.

Вспоминают, например, с трепетом ободряюще-дежурное письмо Владимира Набокова к начинающему писателю Николаю Раевскому (1894–1988). Порой обращаются к нам, алматинцам, дескать, каким вы его помните, в каких обзорных работах о нем можно почитать. Почти что нигде и никак. Местные литературоведы бог весть по каким причинам последние 20 лет «озабочены» (не очень качественно) прозой Виктора Пелевина, поэзией Олжаса Сулейменова, псевдоисторическими романами «периода Независимости» (безуспешно пытаясь доказать существование последнего и эстетические достоинства авторов этих опусов).

За все эти годы в Казахстане не было ни одного серьезного литературоведческого исследования о Николае Раевском, так же, как и не было переизданий его книг. Журналистские биографические заметки в этот ряд не могут быть включены. Мы даже не можем элементарно объяснить, где могила Раевского. Обозначаем так: где-то в горах, близко к Медео.

Оправдано ли включение этого талантливого писателя в список внутренних эмигрантов? Более чем. Он искренен в своем таланте, честен, при всей явной нелюбви к советской власти подчеркнуто аполитичен. Его идеей стала сама его жизнь и талантливые тексты. Возможно, запомнилась фраза, обороненная когда-то сослуживцем: «В Кара-Наймане мой приятель, штабс-капитан Воронихин, сказал на прощание: “Ну, советую поменьше думать об умных вещах и побольше лежать на солнце. Живите, как растения, и благо вам будет…”». Таких в 1960–1990‑х в Алма-Ате было не много. Больше было иных: писателей, самозабвенно писавших кляузы друг на друга, преподавателей, доносивших на своих же студентов, в том числе на подслушанные приватные разговоры, запомнились лингвисты пединститута, беззастенчиво переписывающие книги московских ученых и выпускающие их под своими фамилиями.

Редкий случай в творчестве писателя, но в его повести «Джафар и Джан» осталось нечто аллегорическое: одновременно историческое и актуальное для человека, не понаслышке знакомого со сталинскими нравами: «Вот оно, вот оно!.. Донесли, значит. Замелькали в памяти имена собратьев по камышовой палочке, казненных за вольнодумство…».

Детали биографии

Конечно, в биографии Раевского многое было предопределено самим беспощадным временем. Описатели его жизни и творчества приводят один и тот же ряд событий, кто с придыханием, кто просто перечисляет. Очень многое зафиксировано Олегом Карпухиным, в то время казахстанским чиновником от культуры, позже российским исследователем, который многое сделал для издания текстов самого Раевского и материалов о нем. Подпоручик Николай Раевский воевал в Первую мировую на Восточном фронте, затем как искренний и последовательный враг большевизма — в Белой армии, где дослужился до капитана. После поражения белых офицер вынужден был жить в Греции, Болгарии, Чехословакии.

С последней страной отношения сложились долгие: с 1924‑го по 1945 год. В Праге поступил в Карлов университет, позже получен диплом доктора естественных наук. В 1930‑е он еще в Европе, попутно работает помощником библиотекаря во Французском институте в Чехословакии. Как ни странно, в новейшей мемуаристике подробнее всего описаны именно пражские годы.

Фото: NASLEDIE-RUS.RU

В 1945 году в Праге, откуда писатель не уехал из-за желания поддержать поэтессу, в которую был влюблен, Раевского арестовали советские власти. На родине он был приговорен к пяти годам лагерей «за связь с мировой буржуазией», потом отбывал наказание в Минусинске. Алма-атинские годы описаны со скупой интонацией советской трудовой книжки: работал, участвовал, издавался.

Сейчас его относят к удивительным открытиям белогвардейских писателей 1920–1930‑х. Только в 1990‑е в Алматы, позже в России в 2007–2010 годах появились его книги о гражданской войне: «Добровольцы. Повесть Крымских дней», «1918 год», «Дневник галлиполийца». Первая из них впервые была издана в 1990 году в казахстанском журнале «Простор».

Эта дневниковая проза юноши, который буднично и пунктуально описывает то, что происходит в его жизни: «Говорим о Новоалексеевке. Ее отбили донские казаки. Вокруг вокзала валялись трупы офицеров и солдат, изрубленных конницей Буденного. Много женщин осталось в поезде. Жители рассказывают, что у каждого вагона стоял хвост. Красные кавалеристы входили в одни двери, выходили в другие. Потом женщин голыми выгнали в степь. Никто не смел пускать их в дом. Одна, с ребенком на руках, ночью пришла на хутор в семи верстах от станции. Ребенок умер, но мать, говорят, останется жива. Пробовал разузнать, не та ли это, которая сидела со мной в вагоне летчиков, но точно никто ничего не знает».

Уцелел и творил

С 1960 года и до кончины — писатель прожил долгую жизнь и умер в 95 лет — судьба Раевского связана с Алма-Атой. Здесь он и раскрывается как пушкиновед и литератор. Сначала Раевский работал переводчиком в Республиканском институте клинической и экспериментальной хирургии. Кстати, очень много им было вложено в качестве редактора в «Очерки по истории хирургии». В этот институт еще из Минусинска он был приглашен Александром Сызгановым, чье имя сейчас носит это лечебное заведение. Именно здесь Раевский практиковал наиболее результативный для внутреннего эмигранта подход: на работе заниматься чем-то самым невыразительным и очень далеким от идеологии, например, вести картотеку медицинских работ на разных языках, а дома — творить. Так Раевский создал те тексты, которые вошли в историю культуры ХХ века. После десятилетий молчания Раевский сказал нечто свое.

В 1964 году — писателю тогда исполнилось 70 лет — опубликована первая книга «Когда заговорят портреты». Потом вышло своеобразное продолжение темы — «Портреты заговорили». Известные пушкинисты советской России, Италии и Чехословакии поддержали эти работы. Кстати, стиль работ тогдашнего Раевского напомнил лучших тогдашних и нынешних западных славистов и советологов. Так тогда мало кто работал в советской филологии: долгие архивные разыскания, формирующиеся и иногда рассыпающиеся гипотезы, поначалу кажущиеся неожиданными сопоставления и, конечно, гениальные прозрения.

Фото: VOLDROZO.NAROD.RU

Самое главное и интересное для читателя книг Раевского — это выведенный на поверхность процесс рождения мысли. Пожалуй, только так и возможна настоящая наука, а не современные проекты о казахстанской литературе, которые только имитируют нечто научное. В алма-атинской книге, изданной 1970‑е, закомуфлировали: пушкиноведческое исследование начиналось за границей, закончено на родине. Другой вопрос — что было родиной для писателя? Оставим вопрос без ответа. Он реалист и об Алма-Ате оставил безыскусное в своей правдивости замечание: «Благодаря удачным условиям мое пребывание в Алма-Ате оказалось вообще урожайным в отношении работ по Пушкину…».

В некоторых мемуарах традиционно указывают: только вмешательство Динмухамеда Кунаева, первого секретаря компартии КазССР, позволило издать первые книги. Обозначим более приземленную причину — работу автора с такой биографией и с таким неместным материалом могли пропустить только в провинции, где, однако, смогли оценить масштаб автора и тоже хотели быть причастными к большой литературе и истории.

Уже в первой своей книге он, явно озорничая, ссылается на мнение своего друга поэта-эмигранта Владислава Ходасевича, о существовании которого читатели узнали только в девяностые. Таких разбросанных деталей в книге очень много, конечно, для того, «кто в теме» они прозрачны, но не для местных редакторов и читающей публики. Есть в ней и биографические размышления, приоткрывающие Раевского-человека.

Стоит указать, многое из даже уже найденного архива Раевского еще не опубликовано, можно предположить о возможном нахождении того, что было изъято при аресте и относилось к теме «Пушкин и война».

Завораживающие миры

В Николае Раевском при всех тех испытаниях, через которые он прошел, нет изломанности биографии и текста, как это свойственно трагичному XX веку. Быть может, помог тот мир, который он выдумал в своих удивительных произведениях — повестях: «Последняя любовь поэта» и «Джафар и Джан». Первая о греческом поэте Феокрите, жившем в III веке до н.э. Образ поэта создан на основе его стихов — идиллий. Раевский увидел его таким — сибаритствующим и свободным. Книга завораживала и тогда, и сейчас. Легкая и грустная одновременно, так же, как и поэзия Феокрита, она о вечном: «Свои песни пока забылись. В них много радости, немало и горя, но нет сожаления о том, что живешь на свете» (из эпилога повести). Сопоставить ее с чем-то в советской или русской литературе зарубежья прошлого века просто невозможно.

Вторая повесть полностью выстроена на сказочном сюжете с правдивыми историческими бытовыми деталями. Действие происходит в Месопотамии во времена Гарун аль-Рашида. Говорят, именно этот сюжет он рассказывал в своих лагерных этапах, «тискал романы» — так это называлось на приблатненном языке. В один сюжет намешано все возможное и невозможное: арабские стандарты жизни, знаки восточной неги, сказания древних полян и так далее. А получился слитный текст с захватывающим повествованием и сочными красками жизни. Обе повести, как и всякая настоящая литература, читаются на одном дыхании, они абсолютно вне своего времени. При известном желании и культурологическом фоне в них можно найти тщательно закамуфлированные аллюзии и намеки на свое непростое время.

Итоги жизни были обозначены самим Николаем Раевским, который попросил сделать следующую надпись на своем надгробии: «Раевский Николай Алексеевич. Артиллерист. Биолог. Писатель».

Статьи по теме:
Общество

Вкусный этноцентризм

Почему казахскость стала центральным объектом популярной музыки на государственном языке?

Экономика и финансы

Без сюрпризов

Ренкинг 500 самых крупных компаний показал высокую концентрацию бизнеса: на 50 предприятий приходится почти 95% совокупной прибыли

Казахстан

Экспорт в приоритете

Свыше 55% произведенных аккумуляторов талдыкорганского «Кайнар-АКБ» экспортированы за рубеж

Казахстанский бизнес

Акимат на полосе

Развитие региональных аэропортов теперь проблема местных властей