Апология первой ступени

По итогам XX века директивное планирование оказало благотворное влияние на экономики слаборазвитых стран, в том числе Казахстана; для полупериферийных стран этот вид планирования оказался тормозом

Апология первой ступени

Мнение о неэффективности советской плановой экономики на постсоветском пространстве и в западном мире давно стало чем-то большим, чем научной гипотезой. Директивную плановую экономику принято упоминать в ряду терминов с негативной коннотацией — явлений, составляющих понятие «тоталитаризм». На первый взгляд, развал социалистического лагеря доказал нежизнеспособность директивного плана вполне отчетливо. Однако вышедшее недавно исследование «Soviet power plus electrification: what is the long-run legacy of communism?» («Советская власть плюс электрификация: что является долговременным наследством коммунизма?») трех специалистов европейского Центра исследования экономической политики (the Centerfor Economic Policy Research — CEPR) — Уэнди Карлина, Марка Шеффера и Пола Сибрайта — позволяет увидеть, что ответ на вопрос о неэффективности директивного планирования не так однозначен, как кажется.

Главный вывод, к которому приходят исследователи: странам, вступавшим в XX век слаборазвитыми, директивное планирование пошло впрок — их собратья из периферии мироэкономики, не знавшие планирования, показали в разы худшую динамику. И, напротив, полупериферийные экономики, начавшие догонять развитых, в плановой системе сбросили темпы роста. Из этого ученые делают вывод, что план был хорош при развитии с нуля, но чтобы двигать вперед более или менее развитую экономику, требуется смена подхода к управлению экономической системой. Работа Карлина, Шеффера и Сибрайта также дала эмпирический материал для рассмотрения, пожалуй, самой спекулятивной постсоветской проблемы: экономика какой союзной республики больше выиграла от директивного планирования. Судя по результатам данного исследования, это казахстанская экономика.

Между опытом и идеологией

Теоретической базой для авторов доклада стали последние наработки западных историков экономики, занимавшихся проблемой темпов экономического развития. Дэвиду Гуду и Тонгшу Ма принадлежит заслуга расчета рядов ВВП на душу населения стран Центральной и Восточной Европы с 1870 по 1989 год. Гуд и Ма сравнили темпы прироста подушевого ВВП и пришли к заключению о том, что «системных различий между ростом этих регионов не существует». Между тем именно эти двое в работе 1999 года эмпирически выявили интересную закономерность планирования: «Изначально бедные страны от планирования богатеют, изначально более обеспеченные — страдают».

В 2010 году к этой проблеме обратились Николас Крафтс и Джанни Тониоло, которые вынесли более строгий вердикт: «Хотя в период 1950—1973 годов коммунистические экономики росли не намного менее интенсивно, чем западноевропейские, но все же не столь внушающими темпами, чтобы обращать на это внимание». Причиной неуспеха плановой экономики эти специалисты считают то, что «система поощряла менеджеров, добивавшихся краткосрочных положительных результатов, а не тех, кто искал долгосрочных улучшений — сокращения стоимости, повышения качества продукции». Кроме того, мотивация советских управленцев и работников становилась все более и более дорогостоящей, угрожая жизнеспособности системы.

Теоретизирование других ученых — Стивена Бродбери и Александра Кляйна (2011) — основывается на сравнении британской и чехословацкой экономик. Они делают вывод об успешности центрального планирования в период массового производства, «но оно не смогло адаптироваться к запросу на гибкое технологическое производство в течение 1980-х».

Историки экономики на постсоветском пространстве делятся на две группы, представителей которых мы условно назовем «социалистами» и «либералами». Первые (Григорий Ханин, Михаил Делягин и другие) считают в целом успешным и прогрессивным советский опыт планирования экономики, вторые (Егор Гайдар, Андрей Илларионов и другие) видят в макроэкономическом планировании порочный метод, делающий систему ресурсоемкой и в корне неэффективной. Ведущий специалист по социально-экономической истории Казахстана в XIX–XX веках Жулдызбек Абылхожин, указывая на диспропорции в производстве групп А и Б (производство средств производства и производство товаров потребления), сравнивая отраслевые экономические показатели союзных республик и развитых стран, считает командно-административную систему аномальной и нежизнеспособной. В целом в казахстанской исторической науке крупных работ на эту тему нет, официальная история трактует указанный период с либеральной точки зрения.

Изучая изложенную проблему на материале СССР и стран СЭВ, упомянутые исследователи, как правило, имеют в виду под «планированием» центральное директивное планирование (centralplanning; носит обязательный характер; органы исполнительной власти передают предприятиям указания о достижении конкретных показателей объема производства, а также качественных показателей к определенному сроку), а не планирование индикативное (носит рекомендательный характер; выявление перспективных целей и достижение их через стимулирование точек роста).

От ВВП до ЧК

Главная особенность исследования Карлина, Шеффера и Сибрайта — в подборе компонентов для их сравнительного анализа: постсоветские страны (в исследовании они называются транзитными) сравниваются не с развитыми, а с группой изначально сопоставимых с ними по экономической мощи государств третьего мира (нетранзитные страны). Группа транзитных также делится на две подгруппы: перешедшие к плану в конце 1920-х и присоединившиеся в 1940-х. Необходимо заметить, что уровень ВВП на душу населения у первой группы был значительно ниже, чем у второй, не только вследствие разницы в 20 лет: страны находились на другом витке развития. Область исследования ограничивается полупериферией и периферией капиталистической мироэкономики (если придерживаться терминологии Иммануила Валлерстайна), что позволяет избежать обвинений в тенденциозности сторонниками теории зависимого развития; сторонникам либерального подхода также не в чем упрекнуть авторов, так как используются материалы, отражающие ситуацию не только в ныне беднейших странах третьего мира, но и наиболее успешных.

Предметом исследования стало множество экономических показателей избранных стран, главным из которых является ВВП на душу населения (вычисляется в долларах 2005 года по ППС), второстепенными — индикаторы развития инфраструктуры (протяженность железнодорожной сети, электросети, телекоммуникаций) и человеческого капитала (ЧК; число обучающихся в средних школах). В исследовании рассмотрены данные 111 стран (83 — нетранзитные экономики, НТЭ; 28 — транзитные экономики,ТЭ), около 62 тыс. компаний и 202 исследования. Избрано несколько реперных точек: 1913 год (для первой подгруппы стран, введших центральное планирование; это довоенный и дореволюционный пик производства рыночной экономики), 1937 год (для второй группы ТЭ; пиковый довоенный), 1988 год (общий; пиковый по экономическим показателям перед распадом соцлагеря и демонтажем директивного планирования), 2008 год (общий; пиковый докризисный).

Исследование проходило в три этапа. Первый — определение в соответствии с показателями ВВП на душу населения беднейших стран, более выигравших от планирования экономики, чем они пострадали от слабого рыночного стимулирования. На втором этапе авторы, анализируя развитие инфраструктуры и ЧК, устанавливают «точки отрыва» транзитных экономик (ТЭ) от нетранзитных (НТЭ), причем учет идет по группам в зависимости от уровня национального богатства. Третий этап — анализ развития обеих групп стран на уровне компаний в период 2002—2005 годов.

Диалектика планирования

Главный вывод работы — экономическое планирование не является тормозом в развитии стран третьего мира. Скорее наоборот: исторический опыт показывает, что чем беднее страна, тем больше ей может дать директивное планирование. Однако здесь нужно сделать две поправки: только в долгосрочной перспективе и только до момента окончания основного этапа индустриализации.

Сравнивая беднейшие ТЭ (большая их часть — 1-я подгруппа) и аналогичные НТЭ (на 1913 или 1937 год), авторы исследования указывают, что к окончанию периода планирования (1988 год) успех ТЭ оказался таков, что две эти группы стало даже некорректно сравнивать.

Самое большое различие отмечается в развитии электросетей и образовании. Причина в том, что бедные страны с рыночной экономикой не могли аккумулировать столько же средств на развитие данных отраслей, нежели плановые. Лучше сказать, бизнес, работающий в этих странах, не был заинтересован в системном развитии названных отраслей. Еще один тормозящий момент — высокие ставки рефинансирования, о которых в условиях центрального планирования не может быть и речи. К тому же рыночные экономики страдали от циклических кризисов, а для классической экономики с директивным планированием, например, кризис перепроизводства — нонсенс.

Динамизм прогрессирования слаборазвитых экономик авторами увязывается с процессом индустриализации. «Страны, внедрившие планирование раньше, в процессе индустриализации смогли показать быстрое развитие и рост; в соответствии с бытующим объяснением, именно в этом коренится причина стремительного роста СССР все 40 лет после внедрения сталинской плановой системы в 1928 году», — отмечают они. Немаловажно, что и политические институты, и система управления слаборазвитых стран заметно прогрессировали: старые неэффективные органы заменялись новыми, более адекватными обстановке, появлялись квалифицированная бюрократия, слой профессионалов.

В случае со второй подгруппой ТЭ ситуация иная: создание инфраструктуры там в целом уже завершилось и эти экономики страдали от регулировки цен и отсутствия рыночных стимулов производства. Инвестиции направлялись не в точки, имевшие потенциал роста, а в точки, необходимые для поддержания заданного развития народного хозяйства. Причем эти цели нередко постулировались с учетом политических, а не экономических задач. Тормозила процесс развития и развитая бюрократия, встречавшая в штыки любую попытку либерализации. В результате — отставание от своих сверстников по 1937 году.

Исследователи в этом месте делают прямую отсылку к процессу «креативного разрушения», открытому Вернером Зомбартом, которого популяризовал известнейший экономист Йозеф Шумпетер, и теории инноваций самого австрийца. Когда рост производства падает и предприниматели больше не видят возможности выиграть конкурентную борьбу захватом рынков, они продуцируют инновационные продукты, позволяющие им выйти на качественно новый уровень — новый продукт открывает рынок заново. Однако для такой конкуренции требуются рыночные механизмы, чего в принципе не может быть в директивной экономике.

Данные последних 20 лет транзитных экономик — непосредственный ответ на главный вопрос исследования: в наследство от коммунизма у ТЭ остались довольно качественная инфраструктура и неплохой человеческий капитал. Особенно отчетливо это прослеживается при сопоставлении беднейших стран ТЭ и НТЭ — на уровне бизнеса наибольшие сложности вызывает деградация политических институтов, а не инфраструктуры и даже образования.

Авторы исследования нашли, по их мнению, точку (значение подушевого ВВП), выше которой эффективность внедрения директивной плановой экономики начинает падать — 2000 долларов (см. таблицу); таким образом, для России, Беларуси и Украины в 1928 году, а также для прибалтийских государств в конце 1940-х директивная экономика была скорее во вред, чего не скажешь о среднеазиатских республиках и Закавказье (см. график 1).

Общий вывод Карлина, Шеффера и Сибрайта — реминисценция из Льва Толстого: все относительно богатые ТЭ больше походят друг на друга, независимо от того, использовали они план или развивались в рыночной экономике, все же бедные экономики несчастны по-своему.

Кого план до добра довел

Так каков же итог 60 лет директивного планирования для исследуемых государств? Как уже было указано, все беднейшие ТЭ — это постсоветские государства 1-й подгруппы. Данные исследования показывают, что все они показали значительный рост, который, правда, различается от страны к стране. Меньше всех выросла экономика Узбекистана — в 1,5 раза, в числе аутсайдеров роста — Армения и Кыргызстан. Причины таких показателей лежат в структуре экономики и, в случае Узбекистана, в демографии — развитие промышленности либо шло медленно, либо сопровождалось такими же темпами роста населения. Группу динамичных стран возглавляет Казахстан, чей подушевой ВВП вырос в 7,8 раза, за ним следует Россия — рост в 6 раз, Грузия — в 4,6. К сожалению, в постсоветский период некоторые экономики (Таджикистан, Кыргызстан, Грузия, Украина) значительно просели, исключение составили только страны-экспортеры энергоносителей и Беларусь (последняя страна за последние 20 лет показала почти двукратный рост, притом что в предыдущие 80 лет экономика выросла в 3,5 раза (см. график 7).

Заметим, что в общем рост показателя ВВП на душу населения, выбранный исследователями как базовый, определяется не только увеличением ВВП, но и сокращением населения. Последний процесс имел место в большинстве стран в экс-СССР (кроме Узбекистана, Таджикистана, Туркменистана и Азербайджана).Если говорить не о демографических, а об экономических причинах позитивного результата, необходимо отметить, что он, как правило, был достигнут без качественной структурной перестройки экономики, за счет экстенсивного роста отдельных отраслей. Например, Азербайджан, Россия, Казахстан, Узбекистан и Туркменистан добились роста за счет увеличения добычи и экспорта энергоносителей. Прибалтийские страны и Армения (в последней основной вид деятельности — мелкотоварное сельхозпроизводство; доля промышленности в ВВП к 2008 году упала с 25 до 16%) переключились на европейский рынок с большей доходностью.

Отдельного внимания заслуживает Беларусь — единственная страна, не отказавшаяся от государственного патронажа экономики, с крупной долей госсектора и активным макроэкономическим регулированием. Точками роста здесь были машиностроение и АПК, которые к 2000-м годам в целом окончили модернизацию, повысили производительность и увеличили объемы на волне мирового роста и при поддержке дешевого труда и энергоносителей. Примечательно, что метод планирования, избранный Минском в начале 1990-х, принято называть директивным, а о намерении перейти к индикативному планированию страна заявила впервые только в начале прошлого года. Поэтому экономическую модель Беларуси нередко называют копией СССР. На деле директивность состоит более в манере управления, чем в его методе. Показатели, которых необходимо достичь госпредприятиям, действительно доводятся до них через политические органы, но показатели эти — не объемные, а качественные (производительность, материалоемкость, уровень энергозатрат). Конечно, это centralplanning, но не вполне в советской форме. А, например, система мониторинга действует так же, как и в странах Юго-Восточной Азии.

Что касается экономик, переживших спад, то этот процесс вызван вполне объективными предпосылками, главная из которых — их несамодостаточность и ориентация на внешние рынки. Итак, прямых причин «просадки» постсоветских экономик отмечается несколько; отдельные тезисы из этого списка применимы ко всем постсоветским странам, общий негативный результат этих стран обусловлен сложением названных причин. Во-первых, на территориях всех этих стран шли вооруженные конфликты малой или средней интенсивности, что привело если не к разрушению промышленности и сельского хозяйства, то к падению объемов производства, потере партнеров и связей в рамках ранее созданной межотраслевой кооперации, затруднению внешних торговых связей. Во-вторых, в связи с перекройкой границ изменилась ситуация с внешними рынками; производство и экспорт некоторых продуктов в прежних объемах стали невыгодны, а сами продукты стали неконкурентоспособны и на внутреннем рынке. В-третьих, в странах не нашлось альтернативы прежним локомотивам роста, которые были бы интересны на мировом рынке. В-четвертых, политические режимы в этих странах все 20 лет не формулировали задачи экономического роста или заявляли, но не реализовывали их в значительной мере.

Из постсоветских стран второй подгруппы скромнее всего выглядят результаты Молдовы: в союзные времена прогресс этой страны с аграрной экономикой (то есть с низкого старта — на уровне Грузии) был небольшим — 2,7 раза, в период независимости подушевой ВВП упал ниже отметки 1988 года. Неплохо в советский и постсоветский периоды росла экономика Литвы, которая в конце 1930-х только начинала индустриализацию, а к 2008 году показала второй после Эстонии показатель ВВП на душу населения.

Рост казахстанской экономики смотрится внушительно не только на фоне соседей по постсоветскому пространству, но и исходно сопоставимых экономик стран дальнего зарубежья — Индии и Марокко. И если в первом случае можно попенять на демографический бум, который переживают в Индостане, то причины маленьких показателей африканцев, имеющих выход к морю и все соответствующие преимущества, следует искать в модели экономического управления.

Правда, эпитетов становится меньше, когда мы сравниваем отечественные показатели с одним из нынешних «азиатских тигров», на которых мы так хотим походить, — Тайванем (см. график 4). Начав приблизительно с одинаковых показателей, к началу XXI века наше отставание от Формозы только росло. Интересно, что наибольший отрыв образовался в последние 20 лет: в 1913 году на каждого казахстанца приходилось 925 долларов — 91% от тайваньского ВВП на душу населения, в 1988-м — 57%, в 2008-м — уже 34%. И это свидетельствует не только об ускорении глобального экономического роста, но, памятуя белорусский пример, и о некоторых недостатках управления экономикой РК в последнее двадцатилетие, не позволивших с большей эффективностью использовать потенциал страны.

Что до партнеров СССР по СЭВ, то после демонтажа командно-административной системы развитие их пошло по общему сценарию (вспомним марксистское определение диалектики развития капиталистической мироэкономики: «богатый — богатеет, бедный — беднеет»): более богатые государства прибавляли активнее, страны победнее динамикой экономического роста похвастаться не могли. Хорошим примером здесь служат бывшие республики Социалистической Федеративной Республики Югославия: исторически развитая Словения увеличила подушевой ВВП на 35% (до 27,2 тыс. долларов), а постоянно отстающая бывшая Югославская Республика Македония потеряла 6%, получив в 2008 году 8,7 тыс. долларов вместо 9,2 тысячи в 1988 году.

Дело было не в бобине

Исследование специалистов CEPR пополнило багаж аргументации историков экономики, дискутирующих об эффективности экономического планирования. Проблема оказалась сложнее, чем ее видели 20 лет назад в период развала командно-административной экономики. Собственно из вывода работы профессионалы-экономисты не узнали ничего качественно нового: апологией плановой экономики наполнено подавляющее большинство добротных, непредвзятых исследований о советской экономике. Как и данный труд, они доказывают, что, вопреки расхожим обывательским позднесоветским и постсоветским представлениям об объекте исследования, само по себе директивное планирование — не абсолютное зло и уж точно не метод угнетения населения, а вполне эффективный инструмент мобилизации народного хозяйства для перехода от слаборазвитой традиционной аграрной экономики к индустриальной.

Однако этот инструмент теряет полезность по мере развития экономики, и в период, когда требуется интенсификация производства, возникает необходимость в разработке и внедрении инноваций. Практика показала, что директивный метод управления экономикой становится тормозом роста экономики, перешедшей к четвертому технологическому укладу (по опыту КНДР можно сказать — и к пятому).

Вместе с тем свободная рыночная экономика для слаборазвитых стран, как доказывает исследование, совершенно не относится к необходимым условиям развития. Капиталистическая мироэкономика (этот марксистский тезис доказывают данные исследований таких вполне респектабельных по либеральным меркам институтов, как CEPR) построена так, что развитые страны прогрессируют быстрее, чем развивающиеся. Этому способствует действующая схема мирового разделения труда и распределения прибыли.

Более актуален другой вопрос. Это вопрос о причинах «советского экономического парадокса»: руководство СССР верно уловило и реализовало прогрессивный тренд в 1920—1930-х, добившись определенного успеха, пусть ценой затраты огромных ресурсов (данная статья не предусматривает моральную оценку жертв коллективизации и политических чисток), а в конце 1960-х будто не увидело необходимости в реформировании и не произвело его.

На самом деле видение было — это доказывает хрестоматийный пример попытки правительства Алексея Косыгина внедрить отдельные рыночные элементы и передать оперативное управление на низовом уровне самим коллективам. Тремя годами позже этот опыт успешно применили в Венгрии, но также не довели до логического продолжения, свернув эксперимент к концу 1970-х (в Польше, например, либерализация не пошла сразу — в начале 1980-х ее отложили до лучших времен). Как представляется сегодня, требующейся либерализации экономики тогда так и не произошло, так как этот процесс мог теоретически привести к появлению частной собственности, на что советские коммунисты пойти не могли по идеологическим причинам. Неукоснительное же следование идеологическим канонам проистекало от явного недостатка профессионализма для управления на таком уровне конкуренции с Западом.

Зачинатели планирования не приносили жестокий расчет в жертву идеологии. Например, Сталин не особенно скрывал (это показывают «экспортные тексты» вроде интервью Гарольду Стассену), что он в первую очередь «деловой человек», интересующийся адекватными формами хозяйствования, а уже потом коммунист. Еще лучше сталинский прагматизм показывает его точка зрения в дискуссии относительно сущности языка: язык «не надстройка и не базис», язык — это просто язык. Советский Союз, в сталинский период уже превратившийся в гигантскую корпорацию, созидал в тот период не социализм, а государственно-монополистический капитализм с той поправкой, что собственность и инвестиции в основной капитал были государственные. Подтверждает это дисбаланс фонда накопления и показатели социального развития страны в 1930—50-х (к слову, дисбалансы сохранялись до 1991 года, но уже по другим причинам). Эта корпорация инвестировала в свое развитие. К сожалению, последующим руководителям СССР «делового» прагматизма и понимания обстановки явно не хватало — они продолжали в общих чертах эксплуатировать старую схему мобилизационной экономики.

Произошел бы полный демонтаж или эволюция директивной плановой экономики — не суть важно. Одно другое, в принципе, не исключает, вопрос — в длительности процесса: идет он по китайскому сценарию за десятилетия или по советскому — за три года. Проблема в адекватности целей и методов текущей ситуации. Советское руководство вариант с либерализацией экономики даже не рассматривало, так как к концу 1960-х целью экономического развития была мобилизация ресурсов для гонки вооружений, а не переход всей экономики к новому технологическому укладу и конкуренция на рынках третьих стран. Слишком много факторов было против этого перехода: военно-политическая конкуренция с Западом, накопившиеся дисбалансы в экономике, внезапный рост цен на нефть, идеологизированность и невосприимчивость руководства страны к переменам.

С другой стороны, в экономике, которую все считали централизованной, царил всесторонний бардак. Американский экономист русского происхождения Василий Леонтьев, автор межотраслевого баланса, в «Экономическом эссе» писал: «Западные экономисты часто пытались раскрыть “принцип” советского метода планирования. Они так и не добились успеха, так как до сих пор такого метода вообще не существует». Нурсултан Назарбаев, прошедший все ступени советского руководителя от заводского парторга до предсовмина и президента Казахстана, в книге «Без правых и левых» отмечал, что в действительности никакой плановой экономики не было, а всюду царили бесхозяйственность и безответственность. Вспомнить хотя бы регулярные и неединичные дела о приписках и хищениях на высоком уровне. Такой системе либерализация помочь вряд ли бы могла, что и доказали реформы 1988—1991 годов.

Сценарии, индикаторы и рамки

Вернемся к узкой теме государственного планирования экономики. Если спроецировать методы планирования на структурный цикл накопления, то директивное планирование — метод, необходимый для создания, лепки индустрии, когда государство создает качественно новые субъекты экономики. Пока они не оформлены, их интересы не учитываются. Логично, что на следующем этапе развития интересы и инициативы предприятий должны учитываться все в большей степени.

Управление через приказы сменяет согласование с точки зрения интересов всех сторон. Основной посыл такого планирования, разделяемый всеми сторонами (властью, бизнесом, социумом) — формирование траектории устойчивого роста экономики с учетом баланса интересов. Согласование касается в первую очередь качественных показателей на перспективу 3—6 лет. Это и есть индикативное планирование.

В такой «регулируемой среде» именно изменения в методе порождают изменения в структуре: изменяется соотношение организационных форм бизнеса на разных уровнях. Кстати, именно с точки зрения стабильности и устойчивого роста экономики Йозеф Шумпетер считал социализм (подчеркнем, что шумпетеровский социализм не тождественен советскому) лучшей формой общественной организации, чем демократию по западному образцу. Индикативное планирование интересно и в социальном ракурсе: составляя схемы развития и размещения производительных сил, можно выявлять точки социального напряжения и заниматься профилактикой, а не экстренной хирургией.

Механизм такого планирования выглядит следующим образом: государство определяет наиболее перспективные долгосрочные цели развития (учитываются конкурентоспособность, сырьевая база, рынки сбыта) — форсайты. После чего определяются задачи, методы и инструменты достижения данных целей. В рамках общей цели реализуются отдельные программы («дорожные карты»), где предусмотрены оптимальные меры стимулирования разных субъектов экономики (кредитные субсидии, налоговые преференции, мягкие условия лизинга, инфраструктурные госпроекты, предоставление земли под строительство и так далее).

Такой вид планирования появился после кризиса 1929—1933 годов в США и некоторых других развитых странах как инструмент восстановления экономики. Особенно показателен пример Франции, реализовавшей с 1947 по 1997 год 10 трех- и пятилетних планов. В этот же период индикативное планирование на разных уровнях (общегосударственный, региональный, отраслевой) применялось в государствах Юго-Восточной Азии. Причем здесь был опровергнут тезис о необходимости большого госсектора для успешного планирования (частные японские кэйрэцу и корейские чеболи, не считая других предприятий частного сектора, сконцентрировали от 70% экономики и больше; тогда как во Франции госсектор составляет 30%; расчет по доле в ВВП) — оказалось, что в данном случае важнее не форма собственности, а характер связей; азиатский капитал имел такую плотную спайку с властью, что нужды в официальном огосударствлении просто не было. Динамика развития экономик этих стран выглядит еще более впечатляюще, чем советская (см. график 8). Их пример — еще одно доказательство, что план в той или иной форме является не препятствием к экономическому развитию, а, скорее, важным инструментом роста; вместе с тем этот инструмент сам по себе — не залог успеха, как и свободная рыночная экономика. Экономическое развитие — сложный, многофакторный процесс, требующий индивидуального подхода от страны к стране с учетом контекста ситуации в мироэкономике в целом.

Что касается отечественной экономики, то в первые годы после отказа от планирования Казахстан, как и все постсоветские страны, переживал фактическую деиндустриализацию (промышленное производство в 1995 году упало до антирекордных 53% от уровня 1990 года). Мысли о планировании экономики отгонялись, во-первых, как еретические (ведь тогда казалось, что главный итог 70 лет — бессмысленные жертвы и неэффективная экономика, завязанная на добывающую промышленность), во-вторых, государство чувствовало себя слишком слабым для руководства экономикой. Но в начале 2000-х цены на ресурсы пошли вверх, оптимизма прибавилось, началась интеграция государственных активов в корпорации, опять встал вопрос о повторной индустриализации экономики, межотраслевой кооперации (ее по-новому назвали кластером), а также таком методе долгосрочного управления экономикой, как планирование.

Но теперь это планирование — индикативное. Например, в госпрограмме индустриально-инновационного развития (ГПФИИР) на 2010—2014 годы четко прописаны индикаторы, которых экономике Казахстана необходимо достичь по итогам пятилетки «новой индустриализации». Программы, рассчитанные на длительные сроки, более походят на рамочные планы: здесь меньше числовых индикаторов, больше речь идет о приоритетных видах деятельности и о создании определенной среды в той или иной отрасли. Таков стратегический план развития РК до 2020 года, где уточнены три показателя, в основном речь идет о направлениях и методах работы. Для примера, только в общей части ГПФИИР индикаторов пять, а в отраслевых планах их еще несколько десятков.

Отдельная тема — реализация некоторых принятых программ, которая (часто по необъективным причинам) происходит вразрез с поставленными целями и задачами (см. «Паровоз для машиниста» в «Эксперте Казахстан» № 6—7 (348) от 20 февраля 2012 года). Как показывает практика, через этот опыт проходят все государства, а выполнение плана в неполном соответствии с заявленными показателями — это не катастрофа, а предмет для углубленной научной проработки проблемы.

Правда, все эти проблемы являются временными лишь при наличии в элите стремления к развитию страны, а не к личному обогащению. Если говорить о РК, пока мы видим скорее большую информационную кампанию, чем последовательные шаги представителей бизнеса и властных элит (их интересы у нас, кажется, переплетены столь же крепко, как и в случае с азиатскими тиграми): иностранный бизнес не имеет намерения инвестировать в высокотехнологичные производства РК, не видя в стране предпосылок для изменения ее роли в международном разделении труда, а отечественный — не имеет средств и технологий. В свете этого проблема планирования уж точно не кажется первоочередной.Так что, пожалуй, главным достижением РК за последние годы является лишь артикуляция целей и задач экономического развития.

Статьи по теме:
Казахстан

От практики к теории

Состоялась презентация книги «Общая теория управления», первого отечественного опыта построения теории менеджмента

Тема недели

Из огня да в колею

Итоги и ключевые тренды 1991–2016‑го, которые будут влиять на Казахстан в 2017–2041‑м

Казахстан

Не победить, а минимизировать

В Казахстане бизнес-сообщество призывают активнее включиться в борьбу с коррупцией, но начать эту борьбу предлагают с самих себя

Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности