Прения сторон

Речевое поведение юристов позволяет увидеть нечто большее, чем просто языковые пристрастия эпохи. В образчиках судебных речей отражается общественное сознание времени

Прения сторон

Реальный процесс судопроизводства включает в себя различные стили раскрытия человеком действительности, так как он представляет собой одну из полноценных моделей человеческой речи. В идеальном обществе  смысл  идеи права восстанавливается посредством судоговорения — особой коммуникации, в которой происходит борьба и взаимное ограничение интерпретаций одних и тех же свидетельств разными сторонами, каждая из которых создает свою виртуальную реальность и пытается добиться для нее статуса подлинной. 

Вечный парадокс

Ситуация, обозначенная  бельгийским юристом Пикаром в «Парадоксе адвоката», известна и для любого суда извечна: по обе стороны судейского  стола стоят два юриста; оба житейски, профессионально опытны, оба наделены специальными познаниями, оба  совершенно добросовестны — почему же каждый из них искренне и убежденно по поводу одних и тех же фактов отстаивает взаимно исключающие взгляды?

Ответ тоже очевиден. Выход из этого лишь мнимого парадокса был обозначен лучшим советским адвокатом Я.С.Киселевым: «Речь обвинителя и защитника, если говорить о ее сути, есть не что иное, как аргументированный проект такого разрешения дела, который каждая из сторон считает  единственно верным, законным и справедливым».

Судебная речь в широком ее осмыслении всегда выражает ту философию, которую исповедует  данная историческая форма права и правосознания. Исходное логическое основание для анализа судебной речи в те или иные периоды едино: это выявление соотношения судебной речи с исторически обусловленными правовыми стереотипами и риторическими требованиями. Судебные речи юристов ХIХ века и  нашего времени оказываются противопоставленными по ряду признаков. Напомним, что по российским Судебным уставам 1864 года судопроизводство с участием присяжных заседателей велось следующим образом. Концепция формальных доказательств отменялась, а нововведенные правила о силе доказательств должны были служить только руководством при определении виновности или невиновности подсудимого.  В условиях настоящего суда присяжных состязательность предполагается не только как принцип судопроизводства, но и как механизм исследования фактических обстоятельств дела; это то, что практически отсутствует в нынешнем казахстанском судебном процессе. Свободная оценка доказательств на основании внутреннего убеждения присяжных заседателей во многом служила серьезной гарантией настоящего правосудия, а у обеих сторон впервые появлялась возможность убеждать присяжных заседателей в своей позиции.

Специфика суда присяжных закономерно предполагала и даже обязывала к тому, чтобы и прокурор, и адвокат, и председатель суда не просто выступали, а выступали убедительно, ярко, доходчиво. Стороны в заключительных прениях не могли излагать никаких доводов и соображений, не опирающихся на фактические данные, которые не были бы проверены или рассмотрены на судебном следствии. Позиции обвинителя и защиты в суде присяжных строились на основе не только принципа состязательности, но и принципа презумпции невиновности: невиновность подсудимого предполагается, а вина доказывается.

Три кита судебного выступления

Гуманизм, психологизм и художественность судебных выступлений известных юристов России второй половины позапрошлого столетия обусловлены вполне очевидной причиной — подлинной состязательностью. В данных условиях отправления права суд не собирал сам доказательств, а основывал свое решение на доказательствах, представленных тяжущимися. Прокурор в обвинительной речи излагал существенные обстоятельства обвинения в том виде, в каком они были представлены по судебному следствию, давал заключения о свойстве и степени виновности обвиняемого. В свою очередь защитник объяснял в своей речи все те обстоятельства и доводы, которые опровергали или ослабляли выведенные против обвиняемого пункты. Заметим: именно эти качества (гуманизм, психологизм и художественность) отсутствовали и в советском судебном дискурсе, и в его постсоветском продолжении.

Чему, собственно, подчинялась в этом случае тактика и стратегия судебной речи в суде присяжных? Не затрагивая собственно юридический аспект суда присяжных, его правоведческую специфику,  необходимо выделить следующее: «…не надо забывать, что согласно закону их (присяжных заседателей) спрашивали не о том, совершил ли подсудимый преступное деяние, а виновен ли он (ст. 754 Устава уголовного судопроизводства) в том, что совершил его; не факт, а внутренняя его сторона и личность подсудимого, в нем выразившаяся, подлежит их суждению».

Из последнего естественно вытекает, что в суде присяжных из всех обстоятельств дела самым важным становилась личность подсудимого c его «добрыми и дурными свойствами», c его бедствиями, страданиями и испытаниями. Отсюда же следует художественность судебных речей процессуальных противников в суде присяжных — оратор предлагал   присяжным свою версию не как логически выверенную схему доказательств (последнее вошло в судебную речь в 60—70‑е годы 20 века и было регламентировано уголовно-процессуальным кодексом), а как определенную «теорию» и «историю», рассчитывая на то, что она будет воспринята слушателями как универсальная модель поведения человека. Как показывают новейшие разыскания в когнитивной психологии, в силлогических задачах (а таковыми, по сути, являются речи юристов) человек делает выводы, формулируя сначала внутренние репрезентации посылок. Принцип «здесь и сейчас» в судебном дискурсе является основополагающим. 

Убедительность — основной риторический критерий, которому подчиняется логика построения судебной речи ХIХ века и, следовательно, форма изложения обстоятельств дела. Практик-юрист ХIХ века Сергей Андреевский замечал: «Опыт говорит, что оратор должен нравиться тем, кто его слушает. Ему следует перенести то, что называется социальным или реальным характером, и изобразить  его или скопировать настолько искусно, чтобы казаться судьям или присяжным достойным такого же уважения и доверия, каким пользуется тот, кто, живя в обществе, во мнении последнего руководствуется во всех поступках и поведении требованиями общественной морали».

Для достижения этой цели фабула уголовного дела должна быть представлена судебным оратором как сюжет.  Судебные речи юристов ХIХ века отличаются по манере изложения и стилю, однако в большинстве случаев предпочтительной оказывается художественная структура сюжета, выстраиваемая то как романтическая новелла, то как психологическая драма или же как бульварный детектив. Все эти формы изложения обстоятельств дела в конечном счете служили средством эмоционального воздействия и убеждения судей, присяжных заседателей. Тема судебной речи всегда определялась конкретной фабулой и действующим законодательством. В терминах социальной психологии это можно было бы назвать «философским монологизмом» — научение знающим и обладающим истиной незнающего или ошибающегося.

Советский стиль

Структура и отличительные признаки советских и постсоветских судебных речей ХХ и  ХХI веков определяются совсем иными принципами. В первую очередь судебные речи в советской практике судопроизводства 20—40-х гг. прошлого века в концентрированном виде выражают суть «правосознания» тоталитарного государства и воспринимаются скорее не как хроника событий, а как хроника отношения к этим событиям. В эти годы как никогда тактика и стратегия судебной речи определялась в первую очередь господствующими идеологемами. Во-первых, содержание судебных речей полностью обусловлено мифологизированными идеологическими концептами, когда тезис о суде как об орудии политической пропаганды наполнялся реальным содержанием конкретного дела. Именно поэтому любое выступление — это одновременно и политическое выступление. Софистика по-советски подменяла собой элементарную доказательственность речи.

Что составило основу судоговорения ораторов 20—40-х гг. в условиях, когда никакие отступления от существующего шаблона мысли и слова не допускались, а манипулирование языком приобретало характер идеологического воздействия на слушателей?

Софистический метод построения судебной речи подменяет собой подлинную юридическую доказательственность; соблюдаются все основные приемы и методы псевдомышления: заранее принимается за доказанное то, что нужно было доказать, а затем уже по таким образом «установленным» положениям строятся все остальные выводы.

Принцип «после этого — следовательно, по причине этого» определял пункты судебного обвинения (как, например, следующий тезис: вредители добивались снижения темпов индустриализации, правые — тоже против быстрых темпов, следовательно, правые — агенты классового врага). 

Наконец, многое в риторике судебных речей 20—40-х гг. — игра словами, историческими примерами, специфическая «прокурорская лексика» (политическая брань), «сила слова» (революционный пафос и патетика) — может быть объяснено через психологию массового митинга.

Судебные речи последующих десятилетий (50 — 90-е годы ХХ века) к 60-м гг. прошлого столетия приобретают четко определенную структуру, в которой общие вопросы психологического и морального свойства, глубокий психологический анализ отходят на второй план. Речи этого времени отражают клишированный язык сферы судопроизводства.       Практика судопроизводства 70 — 90-х гг. закрепила логико-смысловые схемы речи, в которой уже нет места для художественного (понятного непрофессионалу)  осмысления и подачи события.

По сути, только в 70-е годы советский судебный дискурс ненадолго и единично «вернулся» к своим дореволюционным основаниям. Речь идет о выступлениях адвокатов на знаменитых политических процессах диссидентов. C одной стороны, именно тот советский суд позволил защитникам диссидентов выработать идеальные качества адвоката: доскональное знание материалов дела, способность к строгому  логическому мышлению, мгновенной реакции во время судебного заседания. Они, и только они, преодолевали  симулятивность советской и постсоветской юриспруденции. Заметим, что благодаря многим из названного ряда в 60-е годы вернулось утраченное уважение общества  к институту адвокатуры. Напомним все же, что их  было мало.

Что есть сегодня?

В идеальном раскладе высокий уровень публичного выступления возможен только в тех культурах, в которых есть исходные предпосылки: демократическая форма государственного правления, независимый суд и соответствующий уровень развития риторики как учебной дисциплины.

Есть ли все это в современной России или Казахстане? 

Вопрос больше риторический. По всей видимости, безграмотные ходатайства и косноязычные речи — это самое безобидное, на что способны «новые», но «старые» по своей идеологии  судебные ораторы. Если по-прежнему будет сохраняться нынешняя ситуация, то тогда мы по-прежнему будем наблюдать и вульгарный стиль рассуждения, и тоталитарную аргументацию в речах юристов. Так, на сегодняшний день в Казахстане более 2,5 тысячи адвокатов, а подлинно ярких и талантливых судебных ораторов среди них — единицы. К сожалению, для нашего времени более типичен тот случай, когда и прокурор, и адвокат не могут элементарно хорошо сформулировать то, о чем они хотели бы  «поведать» суду и «миру».

Глубина, широта, мобильность и критичность, без которых немыслима речь юриста, кажутся все более и более раритетными.

Тягостно  последствиями и  другое: российская  и казахстанская адвокатура нашего времени продолжают приобретать  «прокурорско-ментовской» окрас (удачное определение от мэтра Генри  Резника).

Что можно противопоставить взамен? 

Профессия адвоката индивидуальна и канонизации поддается с трудом. Упреки нынешних адвокатов об отсутствии реальной состязательности и подлинного равенства сторон в судебном процессе объективны. Однако всегда были, есть и будут АДВОКАТЫ, которые вопреки всему и вся блистательно соединяют в профессиональной защите интересы общества, государства и личности.

В ком действительно воплощена честь корпорации и кого можно по праву считать блистательными  юристами-практиками последних десятилетий?

Нравственность, компетентность и независимость — суть профессии адвоката — свойственны (и продолжают таковыми быть) Борису Золотухину, Юрию Шмидту, Генри  Резнику (российские адвокаты) и Семену  Гинзбургу, Александру Розенцвайгу, Данияру Канафину (Казахстан). Негусто, но что есть, то — настоящее.

Концепция прав человека и их защита (в речевой «версии» юристов) должны быть основаны на трех принципах: общественной свободе, гражданском равенстве и господстве закона. Все это нашло отражение не только в теоретическом осмыслении новым поколением прав и свобод, но и в современной  практике немногочисленных адвокатов-правозащитников России и Казахстана. Лишь один пример от Юрия Шмидта: «Не ослышался ли я, товарищи судьи? Или что-то перепутал прокурор, который в конце своего выступления вдруг заговорил о правовом государстве, верховенстве закона и призвал вас при  вынесении решения руководствоваться только законом и еще раз законом? Мне действительно трудно поверить своим ушам, потому что все содержание частного протеста и вся аргументация, которая прозвучала здесь, не имеют ничего общего ни с правовым государством, ни с законом, а являют собой самый возмутительный произвол, с которым я когда-либо сталкивался за свою долгую адвокатскую жизнь» (из речи  адвоката в защиту Т. Кулумбекова).

Использование языка — это одновременно и использование мыслительных моделей.  Идеальна, но единственно приемлема лишь та ситуация, когда правовой спор решается «здесь и сейчас», исходя из реального уровня и юридической, и риторической подготовки и осознания всего происходящего основными участниками судебного спора.

Статьи по теме:
Казахстан

От практики к теории

Состоялась презентация книги «Общая теория управления», первого отечественного опыта построения теории менеджмента

Тема недели

Из огня да в колею

Итоги и ключевые тренды 1991–2016‑го, которые будут влиять на Казахстан в 2017–2041‑м

Казахстан

Не победить, а минимизировать

В Казахстане бизнес-сообщество призывают активнее включиться в борьбу с коррупцией, но начать эту борьбу предлагают с самих себя

Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности