Евразоптимизм

Редакционная статья

Евразоптимизм

Декабрь 2009 года навсегда останется одним из самых успешных периодов политической карьеры президента РК Нурсултана Назарбаева (декабрь для него вообще удачный месяц). В декабре 2009-го РК ратифицировала все необходимые документы для старта Таможенного союза, который Казахстан организовал в компании с Россией и Беларусью, — первого экономического интеграционного объединения на постсоветском пространстве, о котором казахстанский президент мечтал с 1994 года.

«Вообще могут спросить: а зачем нам все это надо. Нам, казахстанцам, где на огромной территории живет 16 миллионов человек, это — смысл выживания в будущем. Кто этого не понимает, тот вообще ничего не понимает ни в рыночной экономике, ни в глобализации. Глобализируется экономика, ни одно государство в замкнутом пространстве жить не сможет. Ну будем мы выпускать товары, накормим своих людей полностью, оденем, обуем, а дальше что? Остановим рост экономики? Нельзя, — рассуждал казахстанский президент в беседе со СМИ. — …Создается рынок с населением в 170 миллионов человек. Почему эта цифра все время называется? Потому что западный инвестор, когда придет и будет ставить совместное предприятие, будет знать, что может торговать не только с 16 миллионами казахстанцев, а со ста семьюдесятью. Это уже совсем другой разговор для бизнеса».

Нурсултан Назарбаев имел в виду в первую очередь бизнес, задействованный в обрабатывающей промышленности, производящий товары с высокой добавленной стоимостью: «И самое важное, чего в нашей жизни еще не поняли: когда мы говорим об импорте казахстанской продукции — не нефти, не газа, не металла, а о товарной продукции, то сегодня мы можем это делать только на этой территории. Но и на этой территории будет конкуренция. Теперь же из Беларуси, Украины эти товары пойдут к нам. Поэтому у нас должно быть более льготное налогообложение, лучшие условия для проведения бизнеса в стране, то есть мы должны их опережать, тогда и они будут сюда стремиться, и нашим бизнесменам придется поднимать качество своих товаров. Да и мы к ним пойдем, им открываем свой бизнес. Наш бизнес должен закалиться на этой постсоветской территории».

По прошествии двух с половиной лет можно назвать тогдашние ожидания президента оптимистичными. Да, доступ на 170-миллионный рынок казахстанский производитель получил, но пока, чтобы сосчитать позиции, где мы, в принципе, способны конкурировать, хватит пальцев одной руки. Нельзя сказать, что в связи с открытием ТС на Казахстан обрушился поток российских и белорусских инвестиций, равно как и вложений из-за рубежа.

Улучшилась динамика производства в обрабатывающей промышленности и, как следствие, производительность труда; но это вряд ли можно отнести на счет эффекта от интеграции — скорее, дело в отдаче от ГПФИИР. Наконец, самый главный маркер — внешняя торговля — меняется количественно, но не качественно: структура его, как с товарищами по ТС, так и с остальными партнерами, остается неизменной. Поэтому вопрос, с которого начал президент, рано снимать с повестки дня; его нужно лишь переформулировать и дополнить: вместо «зачем нам это надо?» — «что нам это даст реально и когда именно?».

Структурно интеграция в рамках Таможенного союза и Евразийского экономического пространства, в принципе, не может играть особой роли, так как в мировом разделении труда за нашими странами с момента вовлечения в капиталистическую мироэкономику вот уже 500 лет закрепился статус периферии (поставщика сырья и дешевой рабочей силы). Попытки догнать инновационное развитое ядро мироэкономики (страны Западной Европы и США) никогда не были связаны с участием в интеграционных объединениях, пускай даже технологически равных экономик. Напротив: более или менее успешные примеры стран Юго-Восточной Азии свидетельствуют о применении двух доктрин: модернизация промышленных производств (это означает не только замену старых станков на новые, но и постоянную добычу новых технологий любыми путями) и протекционизм во внешней торговле.

Единственная роль, на которую мы можем претендовать на текущем этапе, — инвестпривлекательная страна с дешевой, но достаточно квалифицированной рабочей силой, куда бизнесы из развитых стран готовы выносить производства. С учетом нынешних трендов в мироэкономике (стоимость труда в азиатской «мастерской» мира неуклонно растет) положительные перспективы у постсоветских стран определенно есть. Однако, чтобы занять это место, требуется не поднимать зарплаты выше китайских и вьетнамских, а уровень образования не опускать ниже африканского.

Вероятнее всего, встроиться в глобальную систему распределения труда в этом качестве нам в ближайшие 25–50 лет не удастся: слишком велики запасы природных ресурсов и слишком медленно растет население, чтобы естественной ренты не хватило на всех. А там, глядишь, или получится преодолеть технологическую отсталость от Запада, или ресурсная база качественно изменится, или капиталистическая мироэкономика разрушится, или вообще человечество наконец попадет в самую отсроченную, но самую тяжелую мальтузианскую ловушку. Если учесть, что самый оптимистичный и пессимистичный сценарии, как правило, не сбываются, нас ждет нечто среднее.