Уэльбек и русский космизм

Если космисты вызывают скепсис и иронию, рисуя будущее со всей серьезностью и искренним пылом, то Мишель Уэльбек, цинично играя на чувствах, балансируя на грани фантастики и реальности, создает роман-метафору, в которой нельзя усомниться

Уэльбек и русский космизм

Когда в университете мы изучали русскую философию, почему-то было принято над ней посмеиваться, воспринимать не очень серьезно. Действительно, серьезное отношение к некоторым идеям русской философии просто противопоказано, поскольку не может гарантировать здравого состояния рассудка. Не выглядят ли фантастически пугающими идея воскрешения мертвых, учение о бессмертных светящихся телах и человеке-растении или решение "квартирного вопроса" во вселенском масштабе? Краски усугублялись еще больше при знакомстве с биографией философов, без которой, кстати, трудно понять причины столь оригинального философствования. Николай Федоров спал на сундуке, носил всю жизнь одно пальто, скромное жалование отдавал нуждающимся (поступок героический, но в наше время многим непонятный), собирал единственное, что имело с его точки зрения ценность, - лежащие в земле кости предков, пока они не разложились окончательно. После того как друзья напоили его шампанским и прокатили в двуколке - умер. Шампанского никогда раньше не пил, в двуколке не ездил. Всю жизнь, как сам про себя писал философ, он испытывал два травматических аффекта - "чувство смертности и стыд рождения": пережил раннюю смерть близких и носил ярлык незаконнорожденного.

Владимир Соловьев - философ многогранный, интересный, глубокий. Но его труд "Смысл любви", особенно та его часть, которая посвящена любви к фетишам, наглядно иллюстрируется историей с детским башмачком. Соловьев постоянно носил в кармане башмачок, принадлежащий ребенку возлюбленной, не ответившей ему взаимностью и вышедшей замуж за другого. Или Константин Циолковский - испытавший все тяготы жизни: глухоту, смерть матери и сына, мечтающий об иной "лучевой" судьбе для бренного тела.

После прочтения романа Мишеля Уэльбека "Элементарные частицы" передо мной с живой яркостью встали картины из истории русской философии. Герои Уэльбека так же несчастны в жизни, как русские философы, так же, как они, определяют в качестве основных проблем болезни и смерть, разобщенность людей, смысл любви, нравственное падение и конец света, как и они, стремятся их разрешить, поставив науку на службу человечеству. Только живут они на заре третьего тысячелетия, а русские космисты жили и творили на рубеже XIX-XX веков.

Человеческая разделенность у Уэльбека - это не только печальный факт индивидуальной истории героев, а катастрофа общечеловеческого масштаба. Мишель Джерзински из "Элементарных частиц", несчастный, лишенный любви и теплоты человек и гениальный ученый, видит ее как глобальную проблему, разрешению которой готов посвятить жизнь. Он, как и космисты, мечтает о счастье для всего человечества, и ему удается создать новый тип бесконечно счастливых, ублажающих друг друга людей, между которыми не пролегает граница отчуждения. Джерзински и его ученику Фредерику Хюбчеяку удается осчастливить людей, создав новое тело, по всей поверхности кожи которого путем экспериментов с клонированием ДНК будут рассыпаны корпускулы Краузе, ответственные за чувственное наслаждение, располагающиеся обычно на половых органах. Это великое научное открытие меняет ход истории.

Федоров тоже мечтал о новом теле и о воскрешении предков, о восстановлении тел посредством, как сейчас это называют в современной науке, клонирования. Поэтому и считал останки предков самым великим сокровищем рода человеческого. Циолковский же представлял будущие человеческие тела сначала как растительные, питающиеся светом, а затем лучевые. У Уэльбека речь идет о необходимости мутации человеческого сообщества, которая бы возродила смысл коллективности, постоянства и святости. Коллективность - тоже фундаментальное понятие русской религиозной философии, выраженное в идее соборности, всеобщем единении людей.

Другая общая черта - изменение представлений о пространстве и победа над ним. Циолковский начал разработки по покорению космического пространства, мечтая о человеческом счастье. Он также верил в то, что пространство целиком пронизано жизнью. "Всеобщее воскрешение есть победа над пространством и временем", - писал Федоров. "Напуганные идеей пространства человеческие существа ежатся; им холодно, им страшно... они пересекают пространство, печально приветствуя друг друга при встрече... В этом пространстве, внушающем страх, они учатся жить и умирать; в пространстве в их сознании зарождается разлука, обособленность и боль... Любовь соединяет, и соединяет навсегда. Практика добра - связывание, практика зла - разделение... Разделение - второе имя зла... На самом деле не существует ничего, кроме чудесной связи, огромной и взаимной", - пишет выдуманный Уэльбеком Джерзински. Самый нравственный герой (если подобного вообще можно обнаружить у Уэльбека) - Джерзински, осознавший всю глубину человеческих страданий и принявший на себя спасительную миссию.

Если смерть предстает для русских религиозных мыслителей чем-то нечеловеческим, с чем смириться невозможно, поэтому они и искали различные пути решения этой проблемы в воскрешении, в телесных мутациях, в любви к Другому и Богу, то западные философы, напротив, считают смерть онтологической, сущностной характеристикой человека, без которой существование не было бы возможным. В этом отношении Мишеля Уэльбека, хоть он писатель и сугубо западный, скорее следует поставить в один ряд с русскими космистами, а не западными экзистенциалистами.

Статьи по теме:
Спецвыпуск

Риски разделим на всех

ЕАЭС сталкивается с трудностями при попытках гармонизации даже отдельных секторов финансового рынка

Экономика и финансы

Хороший старт, а что на финише?

Рынок онлайн-займов «до зарплаты» становится драйвером развития финансовых технологий. Однако неопределенность намерений регулятора ставит его развитие под вопрос

Казахстанский бизнес

Летная частота

На стагнирующий рынок авиаперевозок выходят новые компании

Тема недели

Под антикоррупционным флагом

С приближением транзита власти отличить антикоррупционную кампанию от столкновения политических группировок становится труднее