Классические звенья современности

Новый литературный проект «Алматинские чтения», учрежденный журналом «Книголюб» при финансовой поддержке казахстанских меценатов, открыл поэт-шестидесятник, прозаик, документалист, друг Иосифа Бродского и поэтический наследник Анны Ахматовой Евгений Рейн

Классические звенья современности

В век капитализации и рекламы, массовой культуры и китча, стремительно обновляющейся информации и экранного сознания искусство изящной словесности, поэтическое слово, теряет свое универсальное значение, что создает ощущение его ухода в прошлое. По мнению критиков, публицистическая и сатирическая функции, которые некогда выполняла поэзия, перешли к журналистике, а лирическая – к эстраде, рок-музыке и телевидению. Поэты уже не собирают площади и стадионы, как это было когда-то. Стадионы собирают поп-звезды. Поэт и толпа –  уже не актуальная оппозиция. Отсутствуют каналы информации, нет пропаганды поэзии. Хотя внимание общества необязательно гарантирует высокое качество поэзии. Поэтическое слово не всегда доходит до читателя, не говоря о слушателе. Тиражи поэтических сборников небольшие, они никогда и не были большими, а в эпоху серебряного века поэтические салоны были элитными заведениями.

Но поэзия не исчезла, а, скорее, обрела свою нишу и своего адресата. Подтверждение тому обретение «дома» в интернете. Поэзия по-прежнему выполняет не только эстетическую, но и гражданскую функцию. Она помогает найти себя в меняющемся и стирающем границы мире и проясняет вопросы индивидуального существования. Все меняется очень быстро, особенно язык, а поэзия – его высокая метафорическая квинтэссенция. В этой связи весьма символично, что первым гостем «Алматинских чтений» стал Евгений Рейн. Представил писателя алматинцам поэт Бахыт Кенжеев. 

 – Сейчас большое место в культуре, в информационных потоках занимает кинематограф. Вы имеете к нему отношение, писали сценарии. Связаны ли поэзия и кинематограф?

Евгений Рейн: Я думаю, что поэзия очень близка к кинематографу. Может быть, она даже ближе, чем проза или другие литературные жанры. Особенно современная поэзия, которая обладает приемами кинематографа: монтажом, крупным планом. Я занимался в основном документальным кино. Между поэтическими приемами, фрагментами и кинематографом очень много близкого.

Бахыт Кенжеев: Я думаю, что Евгений Борисович очень хорошо описал основы своей поэзии.

– Какую роль сейчас играет живой контакт с читателем, чтение стихов вслух? Или все-таки поэзия (и она к этому стремится) –  это прежде всего слово написанное?

Р.: Поэзия начиналась с живого слова: поэты, акыны... Тут есть индивидуальные черты и различия. Для меня публичное чтение довольно мучительно. Я не знаю, в чем тут дело. (Обращается к Кенжееву): – Ты любишь читать стихи?

К.: Люблю, но очень устаю. Это тяжелая работа. С другой стороны, это необходимо потому, что видишь живые лица. А это приятно. Это не анонимный читатель. При этом за полчаса поэтического чтения устаешь больше, чем за восьмичасовой рабочий день.

– Могут ли поэты собирать сейчас масштабную аудиторию, как когда-то – стадионы?

Р.: Стадион излишняя мера. Я предпочитаю камерность, когда существует личная и обратная связь между поэтом и его слушателем.

К.: Позвольте напомнить хорошо известные поэтические строки. 

Так иногда толпы ленивый ум

Из усыпления выводит

Глас, пошлый глас, вещатель общих дум,

И звучный отзыв в ней находит,

Но не найдет отзыва тот глагол,

Что страстное земное перешел.

Это Баратынский. Так что, какие стадионы?

– О чем в истории развития поэзии может свидетельствовать такое явление, как конкретная, визуальная поэзия?

К.: О жульничестве.

Р.: Зарекаться ни от чего не надо. Но эти приемы целиком лежат вне сферы моего разумения.

К.: Жулики, ну, чего там. Впрочем, нет,  Апполинер писал такие стихи. Поиграл немного.

– Если говорить о языковых процессах. Об изменениях в языке. Вы ощущаете разницу современного и поэтического языка вашего поколения? Откуда поколенческое деление, к которому обращается периодически и критика, и происходит самоидентификация у поэтов.

Р.: Язык, безусловно, меняется и захватывает какие-то новые территории. Но это проблема вкуса. Есть суперсовременные технологические термины, введение которых определяется вкусом. Например, слово «мобила» и так далее. Может быть, существует какой-то текст, в который они могут врасти. Но мне кажется, это дело вкуса – каждый раз отобрать что-то, сообразив: каким образом язык сейчас преображен введением новых терминов, западной технологической специальной терминологии.

К.: Я считаю, что нет смысла специально вводить в поэзию слово «стакан» или «интернет». Поэзия Евгения Борисовича лучше всего иллюстрирует эту точку зрения. Он как раз предметный поэт. Предмет должен быть обжит сначала культурой, а потом эмоциями и чувствами человека, который упоминает его в стихах. Если про мобилу сложат стихи, и она будет обжита – я это только приветствую. Как это у Тарковского: «И молчит мой черный телефон…».  Это в стихах о несчастной любви. Хотя других телефонов тогда и не было. Когда Баратынский захотел стать великим поэтом (и стал им), он нарочно писал стихи на языке тридцатилетней давности.

Р.: Но не на языке Сумарокова.

К.: Но на языке Державина точно. Его даже в этом упрекали. Так что тут нет прямого пути. Я очень люблю архаические, старые слова. Они уже обжиты.

Р.: Да, обжиты, у них есть какой-то устоявшийся аромат.

К.: Баратынский писал:

И ты летаешь над твореньем,

Согласье прям его лия.

«Прям его лия» – это про смерть, которая решает все споры и приносит на землю мир и покой.

 Р.: Или: «Смерть дщерью тьмы не назову я».

– А если говорить о языке не только как о форме, но и о содержании, как он отражает современность? Меняется ли поэтическая тематика?

К.: Разве новое поколение умирает по-другому, не с такими страданиями?

Р.: Я думаю, что основа поэзии неизменна. Она сводится к какой-то метафизике. От Гомера до нас существенно не переменилась. Ее зерно остается.

К.: Это понимают не сразу. Когда человеку двадцать лет, он пишет рок-поэзию, облегченную поэзию. Без отсылок к этим проблемам. Ему не нравится читать того же Тютчева. А зачем – жизнь-то идет. Но это со временем проходит.

– Есть короткие и длинные стихи. Какое значение вы придаете  объему в стихосложении?

Р.: Утверждение «нет ничего такого, чего нельзя было бы сказать в двадцати строках» правильное. В девятнадцатом веке и гораздо ранее появляются задачи, связанные с продлением лирического волнения. Тут важна пропорция – соотношение между содержанием, тем, что ты хочешь сказать, и самим объемом.

К.: Евгений Рейн занимает в русской поэзии уникальное место. Я считаю, что его самый сильный жанр – длинные стихотворения, маленькие поэмы строк на триста. Его дарование тут особенно как-то разбегается. Я человек ленивый, мне поэмы скучно читать, но его произведения я читаю с наслаждением.

– В предыстории к сборнику Бродский давал вам советы как писать далее. Он сказал, что вы побывали Овидием, Катуллом, а теперь вам надо стать Вергилием и советовал, как составлять сборники. Как вы отнеслись к этим советам? Что вам помогло, а что помешало?

Р.: Бродский был склонен к античным экивокам. Главным образом связанным с римской поэзией. Например, «Письмо к римскому другу». Объяснить буквально, что он имел в виду, невозможно. Может быть, это связано с тем, что Катулл – представитель чистого лирического напора, а Вергилий – излагатель хроник.

– В начале века существовала традиция московской и петербуржской, или ленинградской, поэтических школ: Ахматова – Блок и Цветаева – Пастернак.  Сейчас ощущается подобная тенденция?

Р.: Сейчас уже много размыто. Но когда я только начинал писать, был молодым человеком, еще были такие представления и поэтические факты. Петербург опирался на традиции акмеизма, Мандельштама, Гумилева, Ахматову.  А Цветаева и Пастернак по поэтике связаны с футуристическими обстоятельствами. Вот на этом и было основано разделение поэтик. Тут сыграла роль и большая камерность Петербурга, и большая открытость, расхристанность Москвы. Но все-таки, мне кажется, существуют в основном отдельные поэты, а не школы.

К.: Для меня вполне определенно, что Кушнер – питерский, а Чухонцев – московский поэт. Да и слова мы произносим по-разному: «булочная», «булошная».

– Тот же Кушнер окультурен и у него много реминисценций (на чем и держится поэзия конца ХХ – начала ХХI веков). Как вы оцениваете присутствие чужого слова и чужого сознания в поэзии?

Р.: Совершенно закономерно, что культура является естественной частью общего пейзажа, как природа, как переживания, как психология. У Кушнера это подано наиболее естественным тонким образом.

К.: Как говорил Осип Мандельштам: «цитата есть цикада, неумолкаемость ей свойственна». Цитата просто очень обогащенное слово. А почти любое слово сегодня – цитата. Есть слова, один раз использованные, и они полностью аннулируются. Такую работу провел в русской поэзии Борис Пастернак. Экзотические слова, употребленные один раз Пастернаком, употреблять уже невозможно, читатель их помнит.

Р.: И ритмика приедается. Она тоже окончательно была закреплена за Пастернаком.

– Вы классический поэт или современный?

Р.: Всего лишь одно из звеньев, не более того.

Статьи по теме:
Казахстан

От практики к теории

Состоялась презентация книги «Общая теория управления», первого отечественного опыта построения теории менеджмента

Тема недели

Из огня да в колею

Итоги и ключевые тренды 1991–2016‑го, которые будут влиять на Казахстан в 2017–2041‑м

Казахстан

Не победить, а минимизировать

В Казахстане бизнес-сообщество призывают активнее включиться в борьбу с коррупцией, но начать эту борьбу предлагают с самих себя

Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности