Что главное на войне

«Слишком много войны», — утверждают многие критики экранизации романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Они забывают о том, что, когда речь идет о жизни и смерти, идеология отступает на второй план

Кадр из фильма «Жизнь и судьба»
Кадр из фильма «Жизнь и судьба»

Cкладывается впечатление, что подавляющее большинство участников дискуссии вокруг экранизации романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» как прочли роман в конце 80-х годов или еще раньше в сам или тамиздате, как поразились отдельным его эпизодам, так и не пытались перечитать, чтобы оценить адекватность первого впечатления. Впечатления, которое было скорее результатом «контузии» от идеи, как напишет Солженицын, «моральной тождественности немецкого национал-социализма и советского коммунизма», впервые высказанной в российской литературе, чем трезвого анализа.

Большая часть дискуссии об экранизации сводится к проблеме, имел ли право режиссер фильма Сергей Урсуляк отказаться от ключевого или даже единственного эпизода романа, целиком посвященного этой идее — допроса-беседы эсэсовца Лисса со старым большевиком Мостовским, оказавшимся в плену, и насколько сериал отражает антисталинский пафос произведения.

Сам Урсуляк четко объяснил причины этого своего поступка в интервью «Комсомольской правде»: «В фильме этого эпизода не будет. Можно утверждать, что тоталитарные государства схожи: у Германии времен Гитлера и СССР времен Сталина есть общие родовые черты. Но нельзя ставить знак равенства между идеями фашизма и коммунизма, потому что прежде всего я сам с этим не согласен».

Дискуссия, возникшая вокруг сериала, не затрагивает прав экранизаторов на приспособление сценария к возможностям кино, она, как видно из интервью Урсуляка и высказываний многих других участников дискуссии, о сути самого романа. О том, что в нем главное? Ответить на этот вопрос невозможно на уровне эмоций. Потому что главное в романе не преодоленная противоречивость, которая отражает то ли сложность самой жизни, которую невозможно было отразить без противоречий, то ли противоречивость представлений автора о жизни и судьбе. А скорее и то и другое.

Сцена допроса Мостовского действительно не об общности идей коммунизма и фашизма, против чего протестует Урсуляк, а об общности систем, созданных, с одной стороны, как считает Лисс, Лениным и Сталиным, а с другой — Гитлером. Вообще об идеях в этом разговоре нет речи. Как говорит Лисс: «Ленин… создал партию нового типа. Он первый понял, что только партия и вождь выражают импульс нации… Ленин, создавая великий национализм двадцатого века, считал себя создателем Интернационала. Потом Сталин многому нас научил», имея в виду, что научил ликвидации миллионов людей. Это очень похоже на то, что говорят сегодняшние защитники Власова о советской системе, оправдывая Власова и усматривая в нем трагическую фигуру, попавшую в жернова, как и многие другие коллаборационисты, борьбы двух тоталитарных диктатур. Действительно, если системы по существу одинаковы, то какая разница, на какой стороне фронта находишься ты. Собственно это и подразумевает Лисс. Но ведь весь роман Гроссмана опровергает эту точку зрения. В первой же главе толстовец Иконников говорит тому же Мостовскому: «В сегодняшнем мраке я вижу вашу силу, она борется со страшным злом». И в мыслях Штрума, вызванных письмом матери, неведомым путем дошедшим из гетто, все ясно и однозначно: фашизм и человек не могут сосуществовать. Пленный Ершов в нацистском лагере думает, что власовские воззвания говорят правду об ужасах коллективизации, но «эта правда в устах у немцев и власовцев — ложь». Кстати, именно в непонимании фигуры Власова упрекал Гроссмана Солженицын, который вопрошал в рецензии на роман: «Кто в московской интеллигенции что-нибудь понимал о власовском движении даже и к 1960?» Наконец, сам Гроссман, рассказывая о переживаниях самых разных людей в штабе командарма Чуйкова в день окружения немцев под Сталинградом, восклицает: «Правда одна. Нет двух правд», и эта правда — в победе над фашизмом. В этом суть романа. И поэтому в романе все-таки главное не тема тождества коммунизма и фашизма, не тема лагерей и даже не тема холокоста, главное — тема войны и победы, потому что именно победа дает надежду на освобождение. Характерны слова «управдома» Грекова, сказанные им Крымову: «Свободы хочу, за нее и воюю». Вот почему критики, упрекающие авторов сериала в обилии батальных сцен в ущерб его философской стороне, не понимают самого существа романа, в котором война и победа и есть его главная философия и главное поле свободы в тогдашнем несвободном мире.

«Одной из любимых книг Хобсбаума — крупнейшего историка ХХ века — была “Жизнь и судьба” Василия Гроссмана — он с наивностью старого человека протягивал книгу и говорил: “Ну, смотрите — ведь все ясно: страшно и то и другое, но фашизм должен быть разбит прежде всего!”» — отметил известный писатель Максим Кантор (см. «В начале долгого века», «Эксперт» № 40 за 2012 год)

Но все-таки насколько верна точка зрения Лисса? При всех внешних совпадениях — гибели миллионов людей, концлагерях, диктатуре партии и вождя — советская и нацистская системы различались принципиально в двух главных моментах — идеологии и целях. Коммунизм — идеология просвещения и освобождения человека (для сегодняшних либералов можно заметить, что она одного корня с идеологией либерализма), а ужасы его политической практики лишь демонстрация того, что политическая практика того или иного режима определяется, вполне по-марксистски, не столько его идеологией, сколько социоэкономическими обстоятельствами. Любой желающий может привести примеры преступлений, совершенных либеральными режимами: голодомор в Индии, уничтожение индейцев и рабство в США и многое другое. А нацизм — это идеология порабощения и уничтожения, между ней и политической практикой нацизма нет никаких противоречий. Из идеологии проистекают и цели каждого из режимов. Та же коллективизация, при всем ужасе ее реализации, имела рациональную цель — прогрессивную организацию сельского труда; уничтожение евреев не вписывается ни в какие рациональные цели. Можно сказать, что советская власть добивалась рациональных целей иррациональными методами, а нацизм добивался иррациональных целей рациональными методами. Нацистские концлагеря с газовыми камерами и крематориями — образец рациональности. И на самом деле герои романа это — возможно, интуитивно — понимают. Я говорю о героях, а не об авторе романа, потому что иногда складывается впечатление, что не автор ведет героев, а они его, как это часто бывает у великих художников.

Такая же противоречивость, но иного свойства ощущается и в отношении к героям романа — старым большевикам Крымову и Мостовскому. С одной стороны, показана стойкость обоих и в бою, и в лагере. А с другой, если вдуматься, их образы скорее карикатурны, чем правдивы. За ними и готовность предать, и доносительство, и ложь, как в отношении Крымова к Грекову и Мостовского к Ершову. Причем в этом нет, как можно было бы подумать, зная нашу историю, растерянности — такую растерянность можно было бы понять в 37-м году, а не в 43-м на фронте. Нет, обычная человеческая подлость, прикрытая ходульными разговорами о большевистском долге. Читаешь и не понимаешь: как же такие люди и революцию совершили, и Гражданскую войну выиграли? В сериале это ощущение мелкости усилено мыслями, вложенными Крымову в момент, когда его бьет следователь: «Бьют меня, знатока рабочего движения в странах колониального Востока…» Не человека, даже не коммуниста, а знатока чего-то ничтожного и преходящего. И, конечно, у читателя, плохо представляющего нашу историю, неизбежно возникнет вопрос, если они такие мелкие душонки, то, может, они заслужили 37 год.

Одна из важнейших мыслей романа: война дает надежду не только на освобождение, она формирует национальное самосознание, в первую очередь русского народа. Мысль Гроссмана об этом в дискуссии вообще не обсуждается. Хотя, возможно, она даже важнее для Гроссмана, чем тема фашизма и коммунизма, государства и народа. Как пишет Гроссман: «Сталинград, сталинградское наступление способствовали новому самосознанию армии и населения. Советские, русские люди по-новому стали понимать самих себя, по-новому стали относиться к людям разных национальностей. История России стала восприниматься как история русской ­славы, а не как история страданий и унижений русских крестьян и рабочих. Национальное из элемента формы перешло в содержание, стало новой основой миропонимания». И это новое самопонимание выражено и в постоянном обращении к собственной русскости героев романа: «Новиков выстрадал свое русское чувство в тяжелые дни войны», — и в изменении отношения власти к национальной проблеме: «Логика развития привела к тому, что народная война, достигнув своего высшего пафоса во время сталинградской обороны, именно в этот сталинградский период дала возможность Сталину открыто декларировать идеологию государственного национализма».

В отличие от государственной линии того времени, противопоставившей, особенно после войны, русский подъем еврейской трагедии, Гроссман сумел их органично объединить, так же как естественный русский патриотизм Новикова — с его же отпором националистическим выпадам комиссара Гетманова. Но авторы фильма не стали этого делать, оставив из всей темы холокоста только письмо матери Штрума, они превратили эту трагедию в частное дело Штрума.

Хотя Гроссман противопоставляет самосознание народа и идеологию государственной власти, но в целом в романе чувствуется некая амбивалентность, непроявленность его отношения и к государству, и к власти, и к ее воплощению — Сталину. Наверное, это было свойственно многим прошедшим войну. Если вспоминать самые крупные фигуры шестидесятничества, то же было и у Твардовского, и у Эренбурга, и у Симонова. Проступает такое отношение и у Гроссмана. Фигура Сталина как демиурга советской истории возвышается над всеми его маршалами, наркомами и клевретами. Абсолютно выдуманный эпизод со звонком Сталина Штруму лишь подчеркивает эту амбивалентность. Гроссман ненавидел Сталина, как и многие пережившие то время, но внутренне постоянно к нему обращался, чтобы понять и объяснить так же, как понять и объяснить войну, победу, время, в которое он жил.

Но откуда эта противоречивость романа? Почему в одних сценах автор, казалось бы, противоречит другим? Она от сложности и самой жизни и времени, о котором идет речь в романе, и времени, когда писалась книга. Ведь книга была начата в 50-м. А если вспомнить, что это вторая часть эпопеи, включающей в себя роман «За правое дело», то даже в 46-м, а то и раньше. С одной стороны, это было время Победы, а с другой — нового великого перелома: разоблачения сталинизма, возвращения миллионов людей из могильного и лагерного небытия. Это было время великих противоречий — противоречий, которые для многих оказались страшнее пережитых ужасов войны и лагерей, что нашло отражение и в литературе того времени.

Статьи по теме:
Спецвыпуск

Риски разделим на всех

ЕАЭС сталкивается с трудностями при попытках гармонизации даже отдельных секторов финансового рынка

Экономика и финансы

Хороший старт, а что на финише?

Рынок онлайн-займов «до зарплаты» становится драйвером развития финансовых технологий. Однако неопределенность намерений регулятора ставит его развитие под вопрос

Казахстанский бизнес

Летная частота

На стагнирующий рынок авиаперевозок выходят новые компании

Тема недели

Под антикоррупционным флагом

С приближением транзита власти отличить антикоррупционную кампанию от столкновения политических группировок становится труднее