Что главное на войне

«Слишком много войны», — утверждают многие критики экранизации романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Они забывают о том, что, когда речь идет о жизни и смерти, идеология отступает на второй план

Кадр из фильма «Жизнь и судьба»
Кадр из фильма «Жизнь и судьба»

Cкладывается впечатление, что подавляющее большинство участников дискуссии вокруг экранизации романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» как прочли роман в конце 80-х годов или еще раньше в сам или тамиздате, как поразились отдельным его эпизодам, так и не пытались перечитать, чтобы оценить адекватность первого впечатления. Впечатления, которое было скорее результатом «контузии» от идеи, как напишет Солженицын, «моральной тождественности немецкого национал-социализма и советского коммунизма», впервые высказанной в российской литературе, чем трезвого анализа.

Большая часть дискуссии об экранизации сводится к проблеме, имел ли право режиссер фильма Сергей Урсуляк отказаться от ключевого или даже единственного эпизода романа, целиком посвященного этой идее — допроса-беседы эсэсовца Лисса со старым большевиком Мостовским, оказавшимся в плену, и насколько сериал отражает антисталинский пафос произведения.

Сам Урсуляк четко объяснил причины этого своего поступка в интервью «Комсомольской правде»: «В фильме этого эпизода не будет. Можно утверждать, что тоталитарные государства схожи: у Германии времен Гитлера и СССР времен Сталина есть общие родовые черты. Но нельзя ставить знак равенства между идеями фашизма и коммунизма, потому что прежде всего я сам с этим не согласен».

Дискуссия, возникшая вокруг сериала, не затрагивает прав экранизаторов на приспособление сценария к возможностям кино, она, как видно из интервью Урсуляка и высказываний многих других участников дискуссии, о сути самого романа. О том, что в нем главное? Ответить на этот вопрос невозможно на уровне эмоций. Потому что главное в романе не преодоленная противоречивость, которая отражает то ли сложность самой жизни, которую невозможно было отразить без противоречий, то ли противоречивость представлений автора о жизни и судьбе. А скорее и то и другое.

Сцена допроса Мостовского действительно не об общности идей коммунизма и фашизма, против чего протестует Урсуляк, а об общности систем, созданных, с одной стороны, как считает Лисс, Лениным и Сталиным, а с другой — Гитлером. Вообще об идеях в этом разговоре нет речи. Как говорит Лисс: «Ленин… создал партию нового типа. Он первый понял, что только партия и вождь выражают импульс нации… Ленин, создавая великий национализм двадцатого века, считал себя создателем Интернационала. Потом Сталин многому нас научил», имея в виду, что научил ликвидации миллионов людей. Это очень похоже на то, что говорят сегодняшние защитники Власова о советской системе, оправдывая Власова и усматривая в нем трагическую фигуру, попавшую в жернова, как и многие другие коллаборационисты, борьбы двух тоталитарных диктатур. Действительно, если системы по существу одинаковы, то какая разница, на какой стороне фронта находишься ты. Собственно это и подразумевает Лисс. Но ведь весь роман Гроссмана опровергает эту точку зрения. В первой же главе толстовец Иконников говорит тому же Мостовскому: «В сегодняшнем мраке я вижу вашу силу, она борется со страшным злом». И в мыслях Штрума, вызванных письмом матери, неведомым путем дошедшим из гетто, все ясно и однозначно: фашизм и человек не могут сосуществовать. Пленный Ершов в нацистском лагере думает, что власовские воззвания говорят правду об ужасах коллективизации, но «эта правда в устах у немцев и власовцев — ложь». Кстати, именно в непонимании фигуры Власова упрекал Гроссмана Солженицын, который вопрошал в рецензии на роман: «Кто в московской интеллигенции что-нибудь понимал о власовском движении даже и к 1960?» Наконец, сам Гроссман, рассказывая о переживаниях самых разных людей в штабе командарма Чуйкова в день окружения немцев под Сталинградом, восклицает: «Правда одна. Нет двух правд», и эта правда — в победе над фашизмом. В этом суть романа. И поэтому в романе все-таки главное не тема тождества коммунизма и фашизма, не тема лагерей и даже не тема холокоста, главное — тема войны и победы, потому что именно победа дает надежду на освобождение. Характерны слова «управдома» Грекова, сказанные им Крымову: «Свободы хочу, за нее и воюю». Вот почему критики, упрекающие авторов сериала в обилии батальных сцен в ущерб его философской стороне, не понимают самого существа романа, в котором война и победа и есть его главная философия и главное поле свободы в тогдашнем несвободном мире.

«Одной из любимых книг Хобсбаума — крупнейшего историка ХХ века — была “Жизнь и судьба” Василия Гроссмана — он с наивностью старого человека протягивал книгу и говорил: “Ну, смотрите — ведь все ясно: страшно и то и другое, но фашизм должен быть разбит прежде всего!”» — отметил известный писатель Максим Кантор (см. «В начале долгого века», «Эксперт» № 40 за 2012 год)

Но все-таки насколько верна точка зрения Лисса? При всех внешних совпадениях — гибели миллионов людей, концлагерях, диктатуре партии и вождя — советская и нацистская системы различались принципиально в двух главных моментах — идеологии и целях. Коммунизм — идеология просвещения и освобождения человека (для сегодняшних либералов можно заметить, что она одного корня с идеологией либерализма), а ужасы его политической практики лишь демонстрация того, что политическая практика того или иного режима определяется, вполне по-марксистски, не столько его идеологией, сколько социоэкономическими обстоятельствами. Любой желающий может привести примеры преступлений, совершенных либеральными режимами: голодомор в Индии, уничтожение индейцев и рабство в США и многое другое. А нацизм — это идеология порабощения и уничтожения, между ней и политической практикой нацизма нет никаких противоречий. Из идеологии проистекают и цели каждого из режимов. Та же коллективизация, при всем ужасе ее реализации, имела рациональную цель — прогрессивную организацию сельского труда; уничтожение евреев не вписывается ни в какие рациональные цели. Можно сказать, что советская власть добивалась рациональных целей иррациональными методами, а нацизм добивался иррациональных целей рациональными методами. Нацистские концлагеря с газовыми камерами и крематориями — образец рациональности. И на самом деле герои романа это — возможно, интуитивно — понимают. Я говорю о героях, а не об авторе романа, потому что иногда складывается впечатление, что не автор ведет героев, а они его, как это часто бывает у великих художников.

Такая же противоречивость, но иного свойства ощущается и в отношении к героям романа — старым большевикам Крымову и Мостовскому. С одной стороны, показана стойкость обоих и в бою, и в лагере. А с другой, если вдуматься, их образы скорее карикатурны, чем правдивы. За ними и готовность предать, и доносительство, и ложь, как в отношении Крымова к Грекову и Мостовского к Ершову. Причем в этом нет, как можно было бы подумать, зная нашу историю, растерянности — такую растерянность можно было бы понять в 37-м году, а не в 43-м на фронте. Нет, обычная человеческая подлость, прикрытая ходульными разговорами о большевистском долге. Читаешь и не понимаешь: как же такие люди и революцию совершили, и Гражданскую войну выиграли? В сериале это ощущение мелкости усилено мыслями, вложенными Крымову в момент, когда его бьет следователь: «Бьют меня, знатока рабочего движения в странах колониального Востока…» Не человека, даже не коммуниста, а знатока чего-то ничтожного и преходящего. И, конечно, у читателя, плохо представляющего нашу историю, неизбежно возникнет вопрос, если они такие мелкие душонки, то, может, они заслужили 37 год.

Одна из важнейших мыслей романа: война дает надежду не только на освобождение, она формирует национальное самосознание, в первую очередь русского народа. Мысль Гроссмана об этом в дискуссии вообще не обсуждается. Хотя, возможно, она даже важнее для Гроссмана, чем тема фашизма и коммунизма, государства и народа. Как пишет Гроссман: «Сталинград, сталинградское наступление способствовали новому самосознанию армии и населения. Советские, русские люди по-новому стали понимать самих себя, по-новому стали относиться к людям разных национальностей. История России стала восприниматься как история русской ­славы, а не как история страданий и унижений русских крестьян и рабочих. Национальное из элемента формы перешло в содержание, стало новой основой миропонимания». И это новое самопонимание выражено и в постоянном обращении к собственной русскости героев романа: «Новиков выстрадал свое русское чувство в тяжелые дни войны», — и в изменении отношения власти к национальной проблеме: «Логика развития привела к тому, что народная война, достигнув своего высшего пафоса во время сталинградской обороны, именно в этот сталинградский период дала возможность Сталину открыто декларировать идеологию государственного национализма».

В отличие от государственной линии того времени, противопоставившей, особенно после войны, русский подъем еврейской трагедии, Гроссман сумел их органично объединить, так же как естественный русский патриотизм Новикова — с его же отпором националистическим выпадам комиссара Гетманова. Но авторы фильма не стали этого делать, оставив из всей темы холокоста только письмо матери Штрума, они превратили эту трагедию в частное дело Штрума.

Хотя Гроссман противопоставляет самосознание народа и идеологию государственной власти, но в целом в романе чувствуется некая амбивалентность, непроявленность его отношения и к государству, и к власти, и к ее воплощению — Сталину. Наверное, это было свойственно многим прошедшим войну. Если вспоминать самые крупные фигуры шестидесятничества, то же было и у Твардовского, и у Эренбурга, и у Симонова. Проступает такое отношение и у Гроссмана. Фигура Сталина как демиурга советской истории возвышается над всеми его маршалами, наркомами и клевретами. Абсолютно выдуманный эпизод со звонком Сталина Штруму лишь подчеркивает эту амбивалентность. Гроссман ненавидел Сталина, как и многие пережившие то время, но внутренне постоянно к нему обращался, чтобы понять и объяснить так же, как понять и объяснить войну, победу, время, в которое он жил.

Но откуда эта противоречивость романа? Почему в одних сценах автор, казалось бы, противоречит другим? Она от сложности и самой жизни и времени, о котором идет речь в романе, и времени, когда писалась книга. Ведь книга была начата в 50-м. А если вспомнить, что это вторая часть эпопеи, включающей в себя роман «За правое дело», то даже в 46-м, а то и раньше. С одной стороны, это было время Победы, а с другой — нового великого перелома: разоблачения сталинизма, возвращения миллионов людей из могильного и лагерного небытия. Это было время великих противоречий — противоречий, которые для многих оказались страшнее пережитых ужасов войны и лагерей, что нашло отражение и в литературе того времени.

Статьи по теме:
Казахстан

Не победить, а минимизировать

В Казахстане бизнес-сообщество призывают активнее включиться в борьбу с коррупцией, но начать эту борьбу предлагают с самих себя

Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности

Спецвыпуск

Бремя управлять деньгами

Замедление экономики разводит все дальше банки и реальный сектор

Бизнес и финансы

Номер с дворецким

Карта столичных гостиниц пополнилась новым объектом