Кумир поверженный — всё Бог

Известный литературный критик подводит итог своим почти пятидесятилетним размышлениям об эволюции творчества, идей и общественной деятельности Солженицына. Итог, по мнению автора, получается печальный

Сарнов Бенедикт. Феномен Солженицына
Сарнов Бенедикт. Феномен Солженицына

Эту книгу тяжело читать, потому что чем дальше в нее вникаешь, тем больше понимаешь, что это не просто критический труд, это трагический труд по разрыву тысяч нитей, которые связывали автора-шестидесятника с предметом его исследования и поклонения. Ведь Солженицын после публикации «Одного дня Ивана Денисовича» в глазах значительной части советской интеллигенции стал не просто великим писателем в одном ряду с классиками (а именно так он был воспринят, не случайно уже за этот рассказ его выдвинули на Ленинскую премию), он стал властителем дум. А для многих — буквально вождем «партии шестидесятников». Но дальше обнаружилось, что «партия шестидесятников» не едина. Что проявилось в полемике Солженицына и Сахарова, начало которой положила книга Александра Исаевича «Бодался теленок с дубом», изданная им сразу после вынужденной эмиграции. В этой книге Солженицын рассчитался не только со своим советским прошлым, но и с заметной частью своих поклонников в Союзе, которых он обвинил фактически в нерешительности и даже трусости. В том числе и скончавшегося к тому времени Твардовского, «пробившего» публикацию «Одного дня…». И это был первый, как пишет Сарнов, надрыв в его отношении к великому писателю.

А полемика Сахарова и Солженицына обозначила две позиции в шестидесятническом и диссидентском движении, которые все больше расходились. Сахаров определил либерально-демократическое направление, Солженицын — авторитарное и религиозно-патриархальное. И Сарнов в своей книге продолжает сахаровскую линию, доводя ее уже до логического конца. Ведь Сахаров с его подчеркнутым интернационализмом не мог, наверное, и представить себе, что его оппонент закончит свой творческий и жизненный путь изданием книги «Двести лет вместе», полной, если говорить деликатно, необъяснимых претензий и раздражения по отношению к евреям, которых он обвинил в нелюбви к России. Эти обвинения казались тем более несправедливыми, что многие из представителей русско-еврейской интеллигенции оказали ему самую решительную поддержку. Как, например, его приятель по шарашке Лев Копелев, с определенной симпатией изображенный как Лев Рубин в «Круге первом». И не случайно Копелев еще задолго до «Двухсот лет…» разорвал все связи с Солженицыным.

Книгу Сарнова тяжело читать еще и по причине бесчисленных обширных цитат: из статей автора, из критиков, писателей, друзей, соратников, оппонентов, воспоминаний, переписки автора и его друзей и оппонентов и, конечно, из произведений Солженицына. Все перемежается воспоминаниями автора и рассуждениями на темы, связанные не столько с предметом исследования, сколько с идейным обоснованием своих собственных взглядов. Это нужно ему, чтобы показать, что эволюция его отношения к Солженицыну основана не на эмоциях.

Вспоминая брежневские времена и критику в адрес Солженицына, после его высылки раздававшуюся из рядов шестидесятников, Сарнов замечает, что, хотя внутренне он был со многим в этой критике согласен, не мог ее поддержать. Поскольку считал, что роль Солженицына как великого писателя важнее идеологических ошибок, которые — как он тогда думал — суть следствие какого-то недоразумения.

Казалось бы, теперь выяснять отношения поздно — Солженицын ушел от нас, и все его творчество уже предмет истории. Но автор показывает эволюцию взглядов писателя, которая продолжалась всю жизнь, и только сейчас можно подвести итог этой эволюции, что и пытается сделать Сарнов.

Эволюция не случайна. Она — от одержимости сознанием своей исторической роли преобразователя России и разрушителя коммунизма, которому были отданы симпатии в молодости и военной зрелости. Такую эволюцию претерпели очень многие шестидесятники, но они, отрекшись от коммунизма, как Коржавин, не скрывали своих юношеских симпатий. А Солженицын не просто вычеркнул их из своей жизни, но и стер воспоминания из своей памяти. И это был не единственный случай такого стирания. В своем стремлении сохранить некую внутреннюю цельность он стирал и события, и людей, к которым, по воспоминаниям даже своих самых больших поклонников, таких как Лидия Чуковская, он относился отстраненно и даже беспощадно. Он не отрекался от прошлого, не анализировал его, он его для себя уничтожал.

Одержимость же своей исторической ролью самым наглядным образом выразилась, по воспоминаниям протоиерея Александра Шмемана, дневник которого Сарнов цитирует очень подробно, в том, что Солженицын сказал Шмеману в Цюрихе: «Я — Ленин…» Как бы сравнивая свою роль в истории с ролью Ленина. Ленин разрушил царскую Россию, а ему, Солженицыну, предстоит разрушить коммунистическую. И Шмеман восклицает в своем дневнике: «Что нужно, чтобы убить Ленина? Неужели же “ленинство”?»

И Сарнов восклицает: «Эта бешеная целеустремленность Солженицына [своей исторической ролью], в которой выразилась пресловутая его гениальность, была не просто несовместима с его художественным даром. В конечном счете именно она этот — немалый — его художественный дар исказила, задавила, а потом и разрушила».

С большей частью упреков Сарнова в адрес Солженицына можно согласиться. Но стоит заметить, что он в своей критике советской власти был последователен и разрушал все ценности, провозглашаемые этой властью. А его критики так и не поняли, что, способствуя разрушению советской власти, они способствовали и разрушению ее ценностей, многие из которых они, как оказывается, ценили. Например, тот же интернационализм. Может, тогда и не стоило так безоглядно способствовать этому разрушению?

Сарнов Бенедикт. Феномен Солженицына. — М.: Эксмо, 2012. — 848 с. Тираж 3000 экз.

Статьи по теме:
ВВП

Инвестбум, свинченный вручную

Обладая чуть более 4% населения Казахстана и создавая менее 3% республиканского ВВП, Кызылординская область является одним из лидеров по инвестиционной активности и темпам социально-экономических преобразований

Спецвыпуск

В поисках главного

По мере того как годовые отчеты становятся полнее и информативнее, компаниям все важнее выделить и донести до заинтересованных сторон ключевые сообщения

Экономика и финансы

Призрак бедности

Основными последствиями девальвации тенге стали рост инфляции и снижение доходов населения, что негативно отразилось на многих отраслях экономики, связанных с потребительским спросом

Экономика и финансы

Создаем критическую массу

Факторинг может стать эффективным решением ряда проблем с финансированием бизнеса, однако этот сегмент еще должен пройти этап формирования устойчивой базы развития и устранения барьеров для роста