Книги пишут молча

Писатель Олег Павлов считает, что современная российская литература делится на «выдуманную» и «про жизнь». Сейчас интерес к «выдуманной» — выдохся. Издательства издают проверенные временем классические произведения

Книги пишут молча

В этом году Литературную премию Александра Солженицына получил Олег Павлов. Он двадцатый по счету и самый молодой лауреат, который уже становился финалистом российских литературных премий «Национальный бестселлер» (2001), «Большая книга» (2010), «Ясная Поляна» (2010). В 2002 году за «Карагандинские девятины, или Повесть последних дней» писатель удостоился «Русского букера». Павлов — автор десяти книг. Самая известная — «Дневник больничного охранника». Премия Солженицына присуждена писателю «за исповедальную прозу, проникнутую поэтической силой и состраданием; за художественные и философские поиски смысла существования человека в пограничных обстоятельствах». Премией были отмечены не только проза, но и отношение писателя к жизни и его гражданская позиция.

В Алматы Олег Павлов приехал по приглашению Открытой литературной школы, чтобы провести мастер-класс для казахстанских писателей-прозаиков. «Я склонен учить жизни всех — и домашних, и друзей. Учу и литературе. Для этого и приехал. От этого я получаю огромное удовольствие. Все взаимосвязано: когда отдаешь — получаешь. Просто путешествовать по миру я не люблю. Ненавижу быть туристом. Через преподавание я постигаю мир, знакомлюсь с людьми, которые мне интересны больше всего. Это единственная форма работы, через которую я осваиваю пространство. Везде, куда езжу, веду мастер-классы. Правда, от некоторых я отказался. Например, от мастер-классов на Форуме молодых писателей России. Мне показалось, что это обман, и участвовать я не захотел. Бездарность там зашкаливала. А в Алматы интересно — тут много талантливых людей. Интересно посмотреть, помочь и зарядиться ответной энергией. Мне нравится работать в Казахстане», — пояснил на пресс-конференции, состоявшейся в магазине «Меломан», свой визит писатель, где представил алматинским читателям две свои книги «Степная книга» (1998) и «В безбожных переулках» (2001).

С чувством стыда и надежды

Во вступительном слове на презентации он посетовал, что не умеет продвигать свои произведения: «Когда у меня вышла первая книга «Степная» в 1989 году, на Московской книжной ярмарке издательство представило ее на стенде. Я помню, какую запись я сделал в дневнике накануне: «Завтра я иду продавать книгу. Скорее всего, ее никто не купит». На следующее утро, когда я подошел к стенду, то испытал чувство ужаса. Это была моя первая встреча с читателями. И она объясняет — почему я с ними никогда не встречаюсь. Представьте, Московскую книжную ярмарку — ангар, в котором может поместиться шесть самолетов, но размещается 350 издательских стендов и миллион книг. Там ты ощущаешь себя муравьем. Кроме чувства ужаса, ничего не испытываешь. Сидит шоумен, который, развлекая публику, должен привлечь внимание к книгам. Вокруг ходят толпы, и внимания на вас никто не обращает. А мы сидим с ним и как бы ведем диалог о моей книжке. Периодически кто-то подходит и интересуется, сколько она стоит, или просто смотрит на нее. В этот момент возникают смешанные чувства, стыда, но в то же время надежды, что ее купят. Потенциальный покупатель берет книгу, разглядывает, кладет на место и идет дальше. Толпа течет мимо нас. Опять чувство ужаса. Представитель издательства, видимо, тоже себя чувствовал очень плохо. В конце дня он уже орал в мегафон:

— Друг Солженицына и Астафьева!

— Может, про дружбу не надо, — говорю.

— Да ладно, молодой человек, — «Друг Солженицына и наследник Астафьева!».

В этот момент толпа зашевелилась. И ведущий понял, что попал в точку. А ко мне подошел пожилой человек и пристыдил: «Как же вам, молодой человек, не стыдно!».

После этого я дал себе зарок, что никогда не приду ни в один книжный магазин и не буду выступать ни на одной книжной ярмарке. На Лондонской книжной ярмарке я должен был встречаться с читателями, но я отказался и сказал, что у меня гипертонический криз. В Париже я не встретился с читателями по той же причине. У меня такая идеология: я считаю, что большего, чем писатель написал в своей книге, он и не сможет рассказать. Интерес к публичным личностям далек от интереса к литературе. Публичная персона — это публичная персона. А писатель — это писатель. У меня есть суеверный страх, что я могу отпугнуть своей личностью от моих книг. Все равно честнее, чем в своих книгах, я быть не смогу. Большего, чем в книгах, я не скажу. Лучше, когда книга лежит в магазине или живет своей собственной жизнью. А я в это время живу своей. Я завидую людям, которые, встречаясь с читателями, могут хотя бы играть на гармони. Заниматься болтовней и рассказами о самом себе, какой ты хороший (не будешь же говорить, что ты плохой) — очень странное занятие. Когда мы пишем книги, мы молчим. Когда мы читаем, мы молчим. Книги — это наши молчаливые друзья. И твоим молчаливым другом может стать именно книга. Но не ее автор» — резюмировал писатель.

Лучшее место для ссылки

Олег Павлов согласился на эту встречу потому, что очень рад возможности представить российскую литературу в Казахстане: «Я считаю, что Россия и Казахстан — родственные страны. Для русской литературы казахстанский читатель очень важен. В Казахстане очень многие читают по-русски, и культура для нас одна, общая. Кроме того, Казахстан — это обетованная земля для русских писателей. Домбровский свой «Факультет ненужных вещей» написал в Алма-Ате. Солженицын, будучи в Коктереке в ссылке, замыслил «Один день Ивана Денисовича». Заболоцкий из Жезказгана привез целую книгу. Я не говорю уже про Достоевского в Семипалатинске. Любой масштабный русский писатель обязательно в Казахстане либо сидел, либо охранял. Я — охранял зону под Карагандой, в поселке Карабас. Когда Александр Исаевич дарил мне книгу, он сделал такую надпись: «Олегу Павлову из того мира, который он видел, но с другой стороны». Я его видел со стороны лагерных вышек. В Казахстане есть и своя замечательная литература. Есть Русская премия в России, которую получили многие казахстанские авторы — Илья Одегов и Михаил Земсков. Эту связь тоже очень важно поддерживать. У нас в этом смысле уже общая современная литература. Алматинские авторы совершенно свои в российской прозе и в большой русской литературе», — заверил он.

Пришедшие на встречу смогли задать Олегу Олеговичу вопросы.

Важно оставаться нужным

— Олег, как вы нашли издателя? Как издали самую первую книгу? Или, может быть, вас нашел издатель?

— В 90-х советские издательства обрушились. Единственное издательство 90-х в России — «Вагриус». Все более-менее означенные писатели издавались «Вагриусом». Первой современной книгой, изданной в России, была книга Пелевина. Он очень помог современной русской литературе потому, что на ней «Вагриус» сделал большие деньги и за их счет начал издавать других. Во-вторых, Пелевин вернул литературу читателям. Интерес к современной прозе пробудил именно Пелевин. «Вагриус» за десять лет издал всю современную литературу. Сейчас издательства не существует. Но когда была издана его юбилейная антология — это было около ста имен, которые и составляют список современной литературы. Многие авторы девяностых уже исчезли. Каждые пять лет читатель меняется. В литературу приходят новые читатели и новые писатели. Очень важно оставаться нужным. Если этого не происходит — писатель уходит. Если он об этом забудет, то не будет читаем. С божьей помощью 20 лет я издаюсь и 20 лет у меня есть читатели. В девяностые читали люди от 30 до 40.Сейчас меня начала читать молодежь. Последний роман «Асистолия» стал бестселлером у молодых, что не удивительно. Сейчас я нахожу издательство по простому принципу — так, как я этого хочу. Я выбираю.

— Вы сказали, что ваша последняя книга была популярна у молодежи. Каковы причины этого? Чувствуете ли вы возрастную дистанцию, разницу поколений? Как бы охарактеризовали молодого читателя?

— Я и сам молодой. Я всю жизнь молодой. Такая вот байка. Я был самым молодым писателем России. Впервые опубликовался в 15 лет. Потом я был самым молодым автором, публиковавшимся в «Новом мире». Потом самым молодым финалистом Букеровской премии. Потом самым молодым лауреатом Букеровской премии. А сейчас я самый молодой лауреат премии Солженицына. Я очень нервничал по этому поводу. Хотел от этой приставки избавиться. Обращение «молодой писатель» меня бесило. Что делать, в 20 лет я начал писать и все еще молодой. Уже мне сорок, признание серьезно и меня боятся называть молодым. Теперь мне, наоборот, жалко молодости. Сорок лет, а молодость ушла. Мой друг Михаил Евстафьев, гениальный фотограф, сделал фотографию, на которой я получился словно столетний дед. Он так поймал выражение лица. Я срочно стал бриться, закрашивать седину, она у меня генетическая — в 20 лет я уже был седым. Эта фотография стала меня везде представлять, стала официальной. Из-за нее меня, когда видят, не узнают. Я получил премию Солженицына, и стали решать, какую фотографию поставить. Вот эта, на стенде, — другая фотография. Ее Василевский снял, я тут пьяный. Но везде дед. Подходит ко мне как-то Захар Прилепин, который на пиаре кошку съел, и спрашивает: «Почему ты везде эту фотографию размещаешь?» «Я просто умнее тебя, — говорю. — Я на ней классик, а ты везде лысый. Надо тебе, Захар, состариться». Смотрю — появляется фотография, где он хотя и по-прежнему лысый, но уже подкрасил себе седину на бороде.

Что касается молодого читателя, то я молодежь ненавижу, молодых писателей в частности. Они меня боятся. Я считаю, что людей от 14 до 25 надо водить на поводках и в наморднике — а то пиво, крики. Я их не понимаю. Что касается интереса молодежи, то меня стали читать по простой причине — я догадался, что надо написать о том, о чем никто не умеет писать и не пишет — о любви мужчины к женщине. Никто об этом не умеет писать. После выхода «Асистолии» меня полюбили все женщины. Прилепин опять подходит и спрашивает: «Почему тебя так любят бабы? Ты все время выезжаешь за их счет». Вообще эта книга об одиночестве человека в современном мире. А молодые, естественно, чувствуют себя одинокими. Так совпало. Оказалось, что читатели книги молодые женщины. Я получил миллион знаков, приветов и лайков. Они восприняли эту книгу очень близко.

Автор твоего романа

— По мнению критиков, в последнее время в русской литературе наметился переход от постмодернизма к реализму. Вы, как человек, смотрящий изнутри на литературный путь России, что вы можете сказать об авторах последнего десятилетия?

— В России осталось всего четыре издательства, издающих современную литературу: «Эксмо», «АСТ», «Время», «Ad Marge em» и «Лимбус Пресс». Для 150-миллионного населения России это серьезный кризис. Вопрос в том — кризис ли это издательской деятельности или кризис самой литературы? В нулевые в книгоиздательство пришла коммерческая идея продюсирования — писателей стали продюсировать. Крупный книжный успех уже оценивался в миллион долларов. Успех «Духлеssа» Минаева — это миллион долларов. Это огромные деньги. Когда появились эти деньги, все поняли, что можно зарабатывать в книжном деле таким образом. Авторской литературы стало меньше, а продюсерской придуманной больше. Тогда и появилось огромное количество писателей, самые известные из них — Минаев и Оксана Робски. Я помню, как зашел в метро, и все стены вагонов были обклеены стикерами с рекламой Робски. Тогда я ехал на радио «Эхо Москвы», где сказал, что мы уже живем в новой эпохе, когда все будет решать реклама. И когда я возвращался с «Эхо Москвы», на Тверской увидел растяжку «Новая книга Виктора Пелевина». Я понял, что был прав. Потом это быстро выдохлось. Идея, что мы вложимся в рекламу и потом получим прибыль — ушла. Сейчас книжный рынок задыхается, они не знают что издавать. Они издают в итоге проверенное временем, а все новое для читателя неинтересно. Элемент новизны и шока ушел. Сейчас очень серьезный, разборчивый и образованный читатель.

— Ваши книги издаются на нескольких языках — сербском, английском, французском и других. Как часто вы получаете отклики от читателей других стран?

— Из других стран мне больше нравится получать деньги. Что касается откликов — я не владею ни одним языком, кроме русского. Для меня перевод — что-то марсианское. Мне из Китая как-то прислали журнал с моей повестью. До этого китайцы мне долго звонили. Очень вежливые — мы вам сами доставим экземпляр этого журнала. После многочисленных звонков приехал ко мне китаец, привез журнал. Шутка была в том, что я разглядывал иероглифы и так, и эдак и ничего не понимал. Где тут моя повесть? Как ее читать? То же самое было, когда я увидел свой текст на английском. Совершенно другой графический рисунок и другие диалоги. Все зависит от переводчика — он автор твоего романа. Переводы на английский объясняются тем, что им интересно почитать правду о России. Они отстали от нашей жизни лет на десять. Они о нас мало знают. Поэтому и переводят. В Англии всего два процента переводной литературы. За один год англичане купили все мои романы. Мне продавать им уже нечего. Правда, в Италии у меня ничего не купили. С этой страной у меня ничего не получается.

— Вы на что опираетесь в творчестве, на личный опыт, фантазию или, приступая к книге, читаете много литературы, чтобы составить экспертную точку зрения?

—Я опираюсь на свои впечатления. Когда спрашивают: написал ли я книгу о себе, я отвечаю, что это сделать невозможно. Мы все получаем впечатления и ими делимся. Мои рассказы — мои впечатления. Мир о себе рассказывает через впечатления. Мои книги — мои впечатления. Когда начинаешь писать — это момент выбора идеи, некое задание. Но я не люблю писать. Для меня это состояние очень тяжелое. Я часто жалею, что я стал писателем и моя судьба сложилась именно так. Я бы с удовольствием стал бы кем-то другим.

Писатели и персонажи

— Как лауреат «Русского букера», кого бы вы из таких же лауреатов выделили?

— Рубена Гальего, «Белое на черном» — единственного. Больше ничего интересного. Был же Букер десятилетия, где выбирали главную книгу десятилетия. Я был в этом списке единственный лауреат этой премии, но выбрали Александра Чудакова. В моем понимании это выбор достойный, но это не романистика, а мемуары. Если говорить о прозе, то, бесспорно, это Гальего.

— А Елизаров?

— Есть писатели, а есть персонажи. Он — персонаж, он играет роль. Это человек, который все время ходит в армейских штанах и ботинках. Это фрик. Этим и интересен. Я тоже играю в свою игру. Но это другая игра. Я в армейских штанах ходить не буду и как Прилепин стричься наголо тоже. И многих других вещей делать тоже не буду. Становиться персонажем я бы не хотел. Надо оставаться человеком. Человеческий образ — это главное. Я персона непубличная, непубличный писатель. Я себя скрываю. Через публичность они это внимание получают, хотят его получить. Они должны вести себя эффектно. А мне все равно — я не должен себя как-то вести. Я ничего для этого не делаю. Мне скучно — в моем понимании это выдуманная литература. Недавно прочитал рецензию на современную книжку. Писатель написал о том, что у героя межпозвоночная грыжа и эта грыжа разговаривает и думает внутри его мозга, и он с ней общается. Один с грыжей будет разговаривать, третий с мозолями, четвертый пошлет Незнайку на Луну. А где жизнь? Ни людей, ни жизни я в такой литературе не вижу.

— А Сорокин — персонаж?

— Абсолютный фрик. Персонаж, который должен соответствовать своему имиджу.

Тройка, запряженная хомячками. Этого я могу придумать километры. Красоты в его наивности не вижу. Отмазался от своих ранних садистских вещей, откровенно идиотических, где люди едят говно. Начал писать политическую сатиру и стал респектабельным человеком, поменял бороду и прическу. В России его навязывают.

— Навязывают издатели?

— Безусловно. О нем постоянно говорят. Обозреватели книг — это определенный слой людей. Сто человек решают судьбу всех книг в России, на ТВ и радио. Это сплоченная масса, у них свои интересы. У них был интерес десять лет держать меня под запретом. А запрещенным был, оказывается, Сорокин, который продавался на каждом углу. А я рта открыть не мог. Сейчас его мне закрыть не могут потому, что поздно.

— Представьте, что здесь собрались ваши ученики на мастер-классе, кого бы вы рекомендовали почитать …

— Если говорить о современной литературе, я бы рекомендовал почитать Павла Басинского «Страсти по Максиму» о Горьком и его книгу-бестселлер «Лев Толстой: Бегство из рая». Я бы порекомендовал Василия Голованова «Остров», Владислава Отрошенко. Наверное, я бы рекомендовал книги Петрушевской. Но если откровенно, нет ничего, что бы я прочитал и был бы удивлен. Мне кажется, можно вернуться в 90-е и почитать Коваля, Вампилова, Шукшина. Я люблю то, что уже люблю. Современную литературу я не люблю.

— Какие авторы вам нравятся?

— Мои любимые авторы — русские классики. Я мало читаю переводную литературу. В этом смысле я невежественный человек. Но русскую литературу знаю, как свои пять пальцев. В четырнадцать лет это был Достоевский, в двадцать — Маяковский, Толстой и Бунин. Затем Платонов и Солженицын. Последнее время огромное впечатление на меня производит Чехов. Жизнь разная — в разное время читаешь разные книги. И главное в нужное время встретиться с нужной книгой и нужным автором. Это мистическое событие. Книга, с которой встречаешься и должен прочитать, как будто послана свыше.

Офисные рабы

— Вы принадлежите к традиции, исследовавшей русское общинное сознание, коллективное советское сознание, противостояние власти, коллектива и индивида. Насколько эта тема актуальна в современной литературе? Как изменилось коллективное сознание в связи с изменившимися социально-политическими и экономическими условиями жизни?

— Коллективное сознание и сейчас вполне коллективное. Я бы назвал его корпоративным. Когда митинговали на Болотной площади, Улицкая выступила с речью, что она видит перед собой новое поколение советских людей. А я сказал, что вижу офисных рабов, и предложил им устроить митинги в их офисах. Там они никогда не посмеют этого сделать. Даже слова сказать не посмеют. Все, что можно — корпоратив. Мы любим нашу фирму — теперь все улыбнулись. Это современная ситуация несвободы, реальная несвобода человеческой личности. Пресс огромный, но в то же время человек свободен — делать всякие гадости. Что касается меня, то я ни к какой традиции не принадлежу — я русский человек. Вот моя традиция.

— Концентрационные и пионерские лагеря, коллективный образ жизни, партсобрания ушли в прошлое. Что-то пришло им на смену или в обществе воцарились принципиально иные отношения?

—Люди все так же внушаемы. Особенно сейчас. Огромное пространство в нашей жизни занимает реклама, как скрытая, так и явная. Это абсолютно тоталитарная ситуация. Навязывается не только множество товаров, но и множество представлений о товарах, книгах, фильмах, о чем угодно. Но это делается уже не с помощью тоталитарной идеологии, а с помощью тоталитарной технологии.

— Может ли писатель повлиять на общественно-политическую жизнь страны?

— Политическая ситуация развивается быстрее, чем литература. Литература может поменять все моральные представления своего времени. Наши сегодняшние моральные представления — это результат того, что мы читали в девяностых. Мы читали и западных, и своих писателей, того же Пелевина. С изменения морали начинаются изменения в обществе.

Достоевский-треш

— Вы сказали, что начали писать в 20 лет. Как все начиналось? Какое событие вас подтолкнуло стать писателем?

— Писать я начал в шесть лет. Событий было много. Одно из них — когда я начитался Достоевского, и под его влиянием мне показалось, что мир полон несчастных и униженных людей, которые разобщены. Такие идеи у меня были в 14 лет. С этими идеями я пришел в газету и начал заниматься болтовней, нести Достоевский-треш. Его взяли и опубликовали под названием «Об одиночестве». Позже позвонили и сказали зайти в редакцию. Ты, мол, одинокий, у нас есть для тебя результат. Мне прислали три мешка писем. Я вывозил их оттуда несколько дней. Это были тысячи писем-откликов. Мне было четырнадцать, и я не получил образования потому, что провел в сомнамбулизме четыре года, вступив в переписку с адресатами. Мне нравилось по утрам только одно — приход почтальона с письмами. Эта четырехлетняя переписка подтолкнула меня к писательству. Я переписывался со стариками, матерями, моряками со всего Советского Союза. Потом, слава богу, я ушел в армию. Если бы не ушел, наверное, только перепиской бы и занимался.

— Любите ли вы жизнь? Каков ваш идеал, к чему вы стремитесь?

— Жизнь я люблю. Но самая лучшая ее часть — детство — царствие небесное. Все мы там побывали, когда были детьми. Это жизнь по отношению к миру бессознательная — поэтому ощущения от него теплые и яркие. Уже другие периоды жизни кажутся мне тяжелыми. Например, данный период жизни, в который я вступил, характеризуется утратами. Он очень тяжелый. Дальше будет еще тяжелее. Я боюсь старости, я тяжело переживаю предчувствие смерти и ее ожидание. Мне трудно мириться с ее неизбежностью. Мой творческий идеал — человечность. Все остальное я не воспринимаю. Литература должна быть человечной, т.е. написанной о человеке и для него.

—В творчестве для вас важно внимание родных и близких?

—Родители меня не читали никогда. Дочь моя говорит, что все прочитала. Сама же ничего не читала. Хитрой лисой, узнав, что я получил премию Солженицына, заявила, что прочла мой гениальный рассказ. Один его и прочла. Моя жена — это мой редактор. Она меня и читает. Я никогда не напишу и не опубликую того, чего она не захочет. Если она не захочет — я не стану писать и публиковать. Если она скажет: «Убери это из романа». Я уберу это из романа. Она и я — один человек. Но как художнику мне иногда хочется свободы. Писатель в России всегда сосуществует с мощной волевой женщиной. Солженицын и Наталья Дмитриевна, Платонов и Марья Андреевна. Писатель не состоится, если у него не будет такой жены. Лиля — моя опора, мой монумент, постамент и что угодно. Она мной руководит, а не я ею. Ей же, конечно, все, что я пишу, нравится.

Статьи по теме:
Казахстан

От практики к теории

Состоялась презентация книги «Общая теория управления», первого отечественного опыта построения теории менеджмента

Тема недели

Из огня да в колею

Итоги и ключевые тренды 1991–2016‑го, которые будут влиять на Казахстан в 2017–2041‑м

Казахстан

Не победить, а минимизировать

В Казахстане бизнес-сообщество призывают активнее включиться в борьбу с коррупцией, но начать эту борьбу предлагают с самих себя

Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности