Шаг вперед, два шага вперед

Главной задачей государственного фонда устойчивого развития (ФУР) «Казына» должно стать создание финансово-сервисной цепочки для бизнеса, считает председатель правления ФУР Кайрат Келимбетов

Шаг вперед, два шага вперед

2006 год в Казахстане проходит под знаком централизации управления различными государственными активами. С этой целью уже созданы госхолдинг «Самрук», объединивший активы национальных компаний, и ФУР «Казына», в состав которого вошли государственные институты развития. Планируется создание 7 социально-предпринимательских корпораций, консолидирующих госактивы на региональном уровне, а также формирование государственного агрохолдинга «Казагро».

В сферу ответственности ФУР «Казына» включено достаточно много разноплановых задач: финансирование прорывных проектов, трансфер-технологий, покупка стартапов высокотехнологичных компаний за рубежом, СЭЗы, СПК и т.д. Председатель правления ФУР «Казына» Кайрат Келимбетов в эксклюзивном интервью «Эксперту Казахстан» рассказал, какие именно ключевые задачи ставит перед собой новая госкомпания, какова ее идеология, как она планирует осуществлять взаимодействие с отечественным и зарубежным бизнесом и, самое главное, на какие результаты она нацелена в ближайшие три года.

– Кайрат Нематович, мы часто говорим о том, что государство должно свести к максимально возможному минимуму свое участие в экономике. Вы сами, будучи министром экономики и бюджетного планирования, неоднократно об этом заявляли. А на деле появляется ФУР «Казына». В чем смысл его создания? Каковы его цели?

– Давайте начнем, наверное, с основных направлений, за которые фонд отвечает. Он прежде всего создан для того, чтобы улучшить корпоративное управление институтов развития. Вы помните, что в 2003 году были сформированы основные институты развития. Банк развития был создан даже раньше, в 2001 году. И что мы наблюдаем – каждый из них достаточно успешно встал на ноги, набрал персонал, выработал инвестиционную стратегию и начал работу. Но при этом возникла такая проблема – все они как бы старались жить в условиях отсутствия других институтов развития. Общение с бизнес-сообществом у каждого тоже было отдельное. И у бизнес-сообщества были ложные сигналы, с кем и по какому вопросу работать. Было понятно, что если проект больше 5 млн долларов, то, скорее всего, надо идти в Банк развития. Если нужно получить прямые инвестиции в капитал – в инвестиционный фонд. Если нужно провести исследования – то в ЦМАИ. Но одновременно и Банк развития мог проводить исследования. И те же исследования проводил Инвестиционный фонд. Более того, институты развития где-то даже конкурировали за проекты. В целом не то что синергетического эффекта, но и простого арифметического сложения не было, что все вместе они дают какой-то результат. Институты развития как бы закрылись, не были прозрачными. Процедуры там тоже были непонятные, никаких конкретных сроков рассмотрения, количества процедур. Можно сказать, что многие бизнесмены там теряли время. В результате получалась удручающая картина – если проект хороший, то надо идти просто в обычный банк, а если плохой – нужно договариваться с государственными структурами. Отсюда вытекает вопрос: «Почему такие институты должны существовать? И не подменяют ли они тут частный сектор?»

[inc pk='2252' service='media']

В принципе, у нас хороший инвестиционный климат, и по количеству инвестиций на душу населения мы, естественно, лидеры, но в основном они направлены в сырьевой сектор. Все доходы от нефтяного сектора или все доходы, которые получают в финансовом секторе, также направляются либо в сырьевой сектор, либо на операции с недвижимостью или строительство. И особенно тревожно то, что инвестируют даже не в пределах страны. Это можно назвать экспортом капитала и своего рода экспансией, но, к сожалению, задачи диверсификации экономики это никак не решает. На деле сегодня сектор обрабатывающей промышленности не получает инвестиции в достаточной мере со стороны частного сектора. Это не какая-то уникальная проблема Казахстана, это проблема всех сырьевых стран. Поэтому во всем мире была принята практика, когда государство делало те или иные шаги. Деятельность институтов развития – предоставление сервисных услуг для бизнеса и содействие частным инициативам. Опыт многих развитых стран показывает, что деятельность институтов развития не подразумевает прямого вмешательства государства в экономику.

– Кстати, как отнеслись в институтах развития к появлению «Казыны»?

– Когда нас создали, конечно, было со стороны некоторых институтов недопонимание, потому что им казалось, что они сами прекрасно справляются. И для взаимоотношений с правительством, с бизнесом им никто не нужен. Почему мы считаем создание «Казыны» необходимым? Во-первых, для консолидации всех институтов развития и, во-вторых, для правильной трансляции тех задач, которые идут от основного акционера. Естественно, что основной акционер – правительство. Но правительство сегодня в рамках административной реформы, которую проводит глава государства, не может прямо заниматься хозяйственной деятельностью или прямо участвовать в управлении компании. Просто физически не в состоянии управляться теми силами, которые сегодня есть. Поэтому мы в определенном смысле являемся агентом правительства. Мы понимаем, что нужно правительству, поскольку у нас большой опыт работы в его составе. Понимаем, что нужно сегодня для реализации индустриально-инновационной стратегии, и это все транслируем институтам развития. «Казына» в этом смысле как бы более мощная структура для того, чтобы вести переговоры в разных направлениях – это и правительство, и парламент, и местные бизнес-сообщества, и, конечно же, бизнес-сообщества иностранные. Свою большую миссию видим в том, чтобы наладить диалог с крупными зарубежными компаниями, транснациональными корпорациями, крупными региональными предприятиями, чтобы привести их на наш рынок.

С креативом нормально. Плохо с инфраструктурой

– Каким образом вы предполагаете строить взаимоотношения с казахстанскими, зарубежными инвесторами, с бизнесом вообще? Они сами к вам должны приходить или же вы в результате каких-то исследований, размышлений будете выбирать те отрасли в Казахстане и, соответственно, тех инвесторов, те компании, которых нужно сюда приводить?

– Главное направление, это, конечно, заявительный принцип, по которому институты развития продолжают работать. Сегодня казахстанский бизнес хорошо знает, что может каждый институт развития. Люди приходят с заявками и работают с институтами развития, это направление открыто. В принципе, и приоритеты уже определены. Они в рамках семи кластеров и основных направлений индустриально-инновационной стратегии. Конечно, мы бы хотели, чтобы это была улица с двухсторонним движением. Поэтому мы начали серию встреч с отечественными и зарубежными предпринимателями. Ведем переговоры со многими нашими крупными банками, финансово-промышленными группами и со многими компаниями, чтобы вместе обсудить возможности тех или иных проектов как в Казахстане, так и, может быть, совместных проектов за рубежом. И сегодня мы обнаружили, что у многих такой интерес есть. Почему многие банки все-таки уходили или уходят из страны? Потому что они не могут здесь найти крупные проекты – порядка 100 млн долларов. Наша цель такие проекты структурировать для наших компаний, а кроме того, приглашать в эти консорциумы зарубежных партнеров. Но в целом инициатива должна быть частная.

– Интересно, как вы собираетесь это делать? Ведь реальных идей и предложений – дефицит. Вы сами говорили в одном интервью, что сейчас у институтов развития 3–5 проектов в разработке, это очень мало для фонда с такой капитализацией, нужно больше.

– Мы собираемся это делать прежде всего через общение с бизнесом. Потому что бизнес тем и отличается в лучшую сторону от государственных структур, что у него реальная креативность и понимание бизнес-процессов. Там люди в постоянном поиске каких-то новых прорывных направлений, новых идей, и сегодняшний кризис идей не связан с тем, что у них недостаточная креативность. Кризис идей связан с определенными объективными обстоятельствами.

– В каком смысле?

– Поясню. Например, где-то у нас нет инфраструктуры, где-то наблюдается отсутствие кадров, где-то вопросы законодательной базы не отработаны и т.д. Но мы хотели бы вместе с бизнесом эти проблемы все-таки решать. Если сегодня недостаточная инфраструктура или нет логистических цепочек для доставки тех или иных товаров, давайте вместе это строить. Если не хватает кадров, давайте перед правительством ставить проблему подготовки кадров в конкретных секторах. Если нет каких-то налоговых льгот или чересчур забюрократизирована та или иная система, то пригласим к диалогу правительство. И вот что мы обнаружили, если раньше это были для нас какие-то общетеоретические трудности, то сейчас при рассмотрении конкретных проектов возникают конкретные вопросы. Ощутима проблема недостатка информации и отсутствия диалога, реального широкого диалога. Вот яркий пример. Недавно в Казахстане побывала делегация компании ThyssenKrupp. Если бы она приехала в условиях, к примеру, отсутствия «Казыны» то долго бы организовывала встречи с контрактерами, с разными компаниями. И для каждой отдельной компании, может быть, это не приоритет. Это приоритет для нас, чтобы компания ThyssenKrupp, даже если она конкретно с нами, с «Казыной», ничего не создаст, то в Казахстане все же с кем-то договорится. И тут же получилось, что мы смогли пригласить и Евразийскую группу, и крупных подрядчиков освоения шельфа, и железную дорогу. И сразу появились новые проекты. Вот в этом смысле «Казына» – очень удобная площадка.

– А бизнес продуцирует идеи, касающиеся инфраструктуры?

– Да. И не случайно сейчас мы активно занимаемся разработкой и реализацией нового законодательства о частном государственном партнерстве, где можно четко сочетать интересы и государства, и частного сектора. Но институтам развития бизнес предлагает не только чисто транспортные проекты, но и логистические. Например, сегодня мы являемся крупнейшим транзитным направлением поставки товаров из Китая в Европу и Россию. И очень четко ощущаем, что такое конкурентоспособность именно на этом направлении. Если сегодня пункт пропуска «Хоргос» не справляется по тем или иным причинам или там завышены какие-то сборы, неформальные, скажем так, сборы, либо пропускная способность недостаточная, то эти товары очень быстро уходят другими путями, через Россию, по морскому пути и т.д. Это по грузопотоку очень четко видно. Значит, думаем мы, должны быть крупные логистические склады в том же Хоргосе и по пути следования, в Астане или на границе возле Уральска. Везде должна быть очень четкая прозрачная схема. А это уже конкретный бизнес. Есть сильные логистические компании и в Казахстане, и в соседних странах, и мы с ними уже работаем. Но одновременно решаются вопросы внесения изменений в законодательство, и мы можем соответствующие проблемы транслировать правительству.

– Сейчас какие-то проекты финансируются?

– Да, мы начали обсуждать проекты в этой сфере, они уже превышают миллиард долларов. По инфраструктурным проектам, например, Банк развития финансировал базу поддержки морских операций на Каспии. И тем не менее мы считаем, что инфраструктура у нас недостаточно профинансирована. Здесь подход должен быть очень простой. Если у нас будет дорогая инфраструктура, то мы не сможем быть конкурентоспособными по сравнению с Россией и Китаем, я уж не говорю про развитые страны. Подобная инфраструктура в той же России и Китае фактически под ноль кредитуется крупными государственными банками, такими как Внешэкономбанк или Банк развития Китая. Поэтому мы хотели бы развивать инфраструктуру, для чего и просим не только пополнения уставного капитала Банка развития, но и бюджетные кредиты.

Где взять средства

– У нас, кстати, есть Национальный фонд, средства которого размещены в низкодоходные инструменты. А институтам развития приходится изыскивать средства где-то…

– По Национальному фонду дискуссия не прекращается. Но поскольку с этого года по новой формуле все нефтяные доходы отправляют в Национальный фонд, и Национальный фонд действительно растет не по дням, а по часам, уже ясно, что до конца следующего года там будет порядка 20 млрд долларов. Мы говорим о том, что часть средств из Нацфонда можно через бюджетные процедуры все-таки направлять на капитализацию институтов развития. Здесь есть два аспекта. В целом поддерживая важнейшую задачу Нацфонда – стерилизацию избыточной ликвидности и сохранения для будущих поколений, тем не менее считаю, что определенную часть можно было бы пилотно реализовать через институты развития. Во-первых, мы средства из Нацфонда из внешнего управления передаем в свой Банк развития. Как для финансирования тех инфраструктурных проектов внутри страны, так и для покупки стратегических активов за рубежом. Сегодня, когда активы Нацфонда отдаем внешнему управляющему, это, как правило, портфельные инвестиции. Мы владеем каким-то портфелем, но влияния реального не имеем. Мы бы все-таки хотели либо создавать совместные фонды прямых инвестиций и вместе выполнять конкретные задачи – таргетировать покупку инфраструктуры за рубежом (это могут быть порты, складские терминалы, нефтепроводные активы и т.д.), либо направлять деньги на приобретение крупных высоко- или среднетехнологичных компаний.

– Вы упомянули о покупке зарубежной инфраструктуры, портовой инфраструктуры и т.д. У «Казыны» на этот счет есть конкретные планы?

– Мы ведем активные переговоры…

– То есть компании сейчас находят деньги сами?

– Ну, скажем, и у казахстанских, прежде всего государственных, компаний есть возможности. Особенно у таких крупных, как «КазМунайГаз», «Темир Жолы». Но, с другой стороны, здесь есть определенная конкуренция, а именно конкуренция идей – какую инфраструктуру покупать, а самое главное, для чего она нам нужна. Поэтому каждый проект требует отдельного большого изучения. «Казына» будет активно участвовать в обсуждении, в оценке перспективности таких проектов.

– А частный бизнес?

– Мы предполагаем, если крупные частные казахстанские компании, казахстанские инвесторы будут заинтересованы в покупке какой-то инфраструктуры, например в Киргизии, или тех же объектов электроэнергетики в Таджикистане, мы могли бы со своей стороны принимать участие в таких проектах. Во-первых, поддержать крупный частный отечественный капитал за рубежом. Само присутствие «Казыны» в проекте означает, что он имеет государственную поддержку, что делает его более безопасным, защищенным от непредсказуемости по отношению к нашим компаниям. Схема примерно такая. Мы обеспечиваем государственную поддержку и определенное финансовое участие, при этом нам не важно быть крупным акционером, а важно, чтобы наш частный инвестор чувствовал себя в безопасности. Но чтобы принять такое решение, мы должны быть уверены, что все это в интересах Казахстана, в интересах той цепочки добавленной стоимости, которая для казахстанских производителей имеет значение.

– Речь идет больше о странах СНГ, о покупке активов в этих странах?

– Да, я думаю, что это и наиболее интересный для нас рынок, потому что именно в этих странах активы недооценены. И пока, видимо, необходимо поработать в ближнем зарубежье, странах СНГ. И после того как займем здесь какие-то ниши, можно говорить о крупных проектах за рубежом. Кстати, к нам приходят предложения из других стран, которые также заинтересованы в казахстанских инвестициях. Недавно мы обсуждали проекты в странах Персидского залива и во Вьетнаме. Очень много интересных проектов, но поскольку эти регионы для нас незнакомы, мы пока с осторожностью проводим переговоры.

– Уточните, пожалуйста, какова сфера интересов казахстанского бизнеса в странах Персидского залива. Это нефтехимия или что-то другое?

– Когда мы предлагаем странам Персидского залива участвовать в нефтехимических проектах в Казахстане, возникает вопрос понимания региона и доверия. Очень многие фонды или банки откровенно говорят, мы не знаем, что такое Казахстан. А чтобы появилось доверие, давайте вместе где-нибудь в других проектах поработаем, и когда поймем, что вы такие же надежные инвесторы, как наши компании, тогда мы готовы пойти в Казахстан. Сейчас очень много по такой двух- и трехступенчатой схеме делается. Хотя определенный интерес со стороны компаний этих стран к нам уже имеется. И наша задача, в том числе «Казыны», быть своеобразным VIP-окошком для них. Начиная с процедур в аэропорту и заканчивая тем, с какими компаниями они встретятся, с какими ключевыми людьми они будут вести переговоры.

[inc pk='2253' service='media']

– Зависит ли успех институтов развития от выделенных государством финансовых средств?

– Безусловно. Почему всего 3–5 проектов есть в работе в Инвестиционном фонде или, условно, 15–20 проектов в Банке развития? Потому что возможности этих институтов сегодня ограничены. Но на первом этапе, до 2006 года, масштабное финансирование и не предусматривалось. Есть такой стереотип: мы три года деньги даем, а где результаты от диверсификации? Отдача – это те конкретные проекты, которые начались. Я думаю, самый главный результат – это трансформация нашего менталитета. Если три года назад бизнес и не думал о диверсификации или об участии в каких-то прорывных проектах, то сегодня бизнес четко говорит, что он разделяет задачи, которые стоят перед государством, и хотел бы в них поучаствовать. В том числе в инфраструктурных проектах и в каких-то проектах в рамках кластерной инициативы – начался диалог. Сегодня бизнес, конечно, чем-то недоволен. Это нормальное явление. На мой взгляд, очень важно, что мы сформировали пилотную зону и определенные инструменты. Было профинансировано около 140 проектов на сумму 3,5 млрд долларов, наше участие в них составило всего 1 млрд, это, честно говоря, в рамках задач диверсификации – капля в море. За три года тем более. Нужно, чтобы этот объем рос и сегодня был, скажем, на уровне 10 млрд долларов, с нашим участием 3,5 млрд. Для этого есть реальные возможности.

Нам, конечно, очень хочется в ближайшие годы получать государственную поддержку, а впоследствии выйти на самостоятельное функционирование.

Инновационная задача

– Вы заявляли о покупке стартапов на зарубежных рынках. Речь идет об инновационных компаниях? Определены ли какие-то конкретные компании, и каковы критерии их отбора?

– Здесь все зависит от наших возможностей. Покупкой компаний у нас, скорее всего, будет заниматься Инновационный фонд. Сегодня участие его в инновационной среде – это софинансирование венчурных фондов, там часть отечественных фондов и часть зарубежных.

– Здесь действительно много вопросов будет. Просто мы это знаем по конкурсу русских инноваций, который «Эксперт» проводит уже много лет. Прежде всего важна система оценки этих стартапов, потому что, например, на конкурсе инноваций достаточно большая сбалансированная отборочная комиссия из венчурного бизнеса, научного сообщества. И она не сразу начала работать, где-то года три прошло, пока команда выработала критерии оценки. Большая конкуренция с западными фондами, которые первое время просто скупали проекты, и они более капитализированы, более богаты. Потом из 10 одновременно финансируемых проектов из венчурного бизнеса один, ну два, «выстрелит»…

– Это больше всего всех беспокоит, потому что у всех такой результат. А у нас, к сожалению, ожидают, если это 10 проектов, то все 10 должны «выстрелить», а если 9 окажутся неуспешными, то это чуть ли не растрата бюджетных средств. Еще одна большая проблема, которая стояла и стоит перед инновационным фондом – это отсутствие инновационной среды.

– И инноваторов…

– Да, инноваторов, с одной стороны. А с другой – инновационных менеджеров. Есть дефицит людей, которые работают над высокими технологиями, и дефицит людей, которые могут это продать. Фактически сегодня нет ни тех, ни других. И мы, честно говоря, вложились, я говорю об инновационном фонде, в пять венчурных фондов, совместных с нашими крупными банками, но сегодня нет полной удовлетворенности от того, как эти фонды работают, и уверенности в том, как дальше будут работать. Мы хотели бы, чтобы инновационный фонд был фондом фондов, но в дальнейшем и сами венчурные фонды должны быть достаточно активными. Мы вкладываемся и в фонды за рубежом, чтобы понимать, какие процессы проходят в мире. Наши специалисты проходят там обучение, какие-то идеи приходят по совместным проектам. Хотелось бы этот контакт поддерживать.

– А что это за зарубежные фонды?

– Это достаточно серьезные фонды, те, кто интересуется венчурным бизнесом, поймут. Это CASEF, Wellington III Tech. VC, Flagship ventures Fund 2004, Mayban – JAIC ASEAN Fund. Хотел бы особо сказать вот о чем. На мой взгляд, постоянное присутствие казахстанских специалистов в зарубежных венчурных фондах будет обеспечивать приток свежих идей. Ни для кого не секрет, что наша экономика испытывает дефицит как в технических кадрах, так и в идеях, востребованных на рынке. Такие специалисты начнут работать в рамках инкубаторов и технопарков, предоставляя услуги по подготовке бизнес-планов, изучению маркетинга, рынка. Мы хотим сделать упор на кадры, которые обладают большим опытом в оценке не только финансовой стороны проектов, но также понимают их ценность с технологической и маркетинговой точек зрения. Ключевая задача, чтобы объем венчурной индустрии исчислялся у нас сотнями миллионов долларов, то есть на порядок больше, чем сейчас.

– Итак, чем конкретно будут заниматься институты развития?

– Каждый институт развития решает определенную экономическую задачу. Банк развития решает задачу отсутствия долгосрочных кредитов, то есть банки могут давать кредиты, только если они краткосрочные или среднесрочные. До той поры, пока банки не смогут кредитовать крупные долгосрочные проекты, будет существовать Банк развития. Это его нормальная ниша, он ни с кем не конкурирует, ни у кого ничего не отнимает. Из секторов краткосрочных, среднесрочных мы хотели бы уйти. Инвестиционный фонд, на наш взгляд, должен сосредоточиться на создании фондов прямых инвестиций. Хочется, чтобы появился полноценный инструмент финансирования экономики, через фонды прямых инвестиций. Не случайно сегодня крупные инвестиционные фонды уже заходят в Казахстан. Это и «Ренессанс-Капитал», и «Тройка-Диалог». Было бы замечательно, чтобы и со стороны Казахстана тоже были такие крупные фонды, которые бы ставили задачи продвижения совместных проектов как в Казахстане, так и в ближнем зарубежье.

Деньги для рывка

– Сколько же «Казыне» вообще, простите за банальность, надо денег?

– 3 млрд долларов – это потребность институтов развития на ближайшие два года.

– А сколько времени нужно для прорыва диверсификации в экономике?

– Сама индустриально-инновационная стратегия рассчитана до 2015 года. Если мы до 2011 года не предпримем решительных действий, то, конечно, дальше будет очень сложно догонять уходящий вперед поезд развитых экономик. Поэтому ближайшие 2–3 года будут самыми важными. За это время необходимо показать, насколько активно мы продвинулись в этом направлении. У нас есть некоторое временное преимущество перед соседними странами по темпам проведения реформ, по достигнутым результатам, например в построении каких-то основ конкурентоспособности. Но через 2–3 года это преимущество может быть потеряно. Многие страны, которые находятся позади, уже станут серьезными конкурентами. И у нас очень мало времени, чтобы, во-первых, воспользоваться этими преимуществами, во-вторых, уйти вперед.

– Насколько важно, по вашему мнению, ставить амбициозные цели?

– Когда есть цели – есть понимание, к чему стремиться. В то же время если это задачи долгосрочные, до 2015 года, то вовсе не означает, что ничего не нужно делать сейчас. Важен каждый период. Годы должны быть не временем ожидания, а очень тяжелой и системной работы.

Статьи по теме:
Казахстан

Не победить, а минимизировать

В Казахстане бизнес-сообщество призывают активнее включиться в борьбу с коррупцией, но начать эту борьбу предлагают с самих себя

Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности

Спецвыпуск

Бремя управлять деньгами

Замедление экономики разводит все дальше банки и реальный сектор

Бизнес и финансы

Номер с дворецким

Карта столичных гостиниц пополнилась новым объектом