Не так, как у людей

Сборник ранних рассказов Мураками «Медленной шлюпкой в Китай» дает читателю представление, «из какого сора» родилась его экзистенциальная проза, фирменный авторский стиль

Не так, как у людей

На раннем этапе творчества Мураками тяготел к литературе абсурда. Но при этом уже чувствовались романтическо-абсурдные нотки, которые становятся лейтмотивом рассказов «Последняя лужайка на сегодня», «Ее песик в земле». Абсурд открывает экзистенциальное измерение существования, требуя от человека поиска смысла. Исходя из перспективы, выбранной Мураками, теряют свой обычный смысл политические, социальные, психологические вопросы. Так, в одноименном сборнике рассказов автор поднимает «проклятый» китайский вопрос. Но его рассмотрение поворачивается необычной стороной. Автор не пытается анализировать политическую ситуацию, китайско-японские отношения, предрассудки и факты. Он просто отправляется в путешествие по волнам воспоминаний и первых ассоциаций, связанных с появлением «китайского» в своей жизни. Решить, чем же является для него Китай, автор предоставляет свободному потоку сознания, не давая оценок, не пытаясь найти в них особый смысл (что выглядит аполитичным и одновременно политкорректным решением). Здесь он, несмотря на отсутствие экспликации, неожиданно прав: национальные предрассудки имеют психологическое происхождение и связаны с личной биографией.

От психологии Мураками переходит к философии и заключает: «На глобусе Земли Китай желтого цвета. Не думаю, что мне удалось там побывать. Ведь это не мой Китай. Вряд ли мне удастся съездить в Нью-Йорк и Ленинград. Там – не место для меня. Дороги моих скитаний пролегают сквозь вагоны метро и задние сиденья такси. Пути моих приключений не ведут дальше зубных кабинетов и приемных окошек в банке. Мы можем пойти куда угодно и не можем пойти никуда». Человек чувствует необыкновенное противоречие между собой, своими помыслами и желаниями и миром, окружающим его. Героя рассказа не покидает ощущение абсурда, ведь его место даже не в Токио и, вообще, в экзистенциальном смысле – не здесь. «Слова когда-нибудь стихнут. Мечты рухнут… когда все погибнет и исчезнет с лица Земли, останется, пожалуй, лишь гробовая тишина да бесконечный мрак». Перед вечным мраком и неизбежностью смерти все лишается смысла. Выхода нет нигде. Но парадокс в том, что пока смерть присутствует, мы еще существуем. Жизнь есть бытие к смерти – дает почувствовать онтологическую грусть Мураками.

«История бедной тетушки» как будто выросла из истории маленького человека в гоголевской «Шинели» и всей русской литературы. Тетушка Мураками обретает черты хармсовских старух, которые то выпадают из окна, то держат в руках настенные часы без стрелок, в общем, оказываются в самых непредсказуемых местах и ситуациях. У Мураками бедная тетушка не просто появляется незамеченной на чьей-нибудь свадьбе, но и «стоит на полке как нечитаная книга», «висит в гардеробе как долго неношеная сорочка» или вдруг прилипнет к чьей-нибудь спине как угрызение совести. У бедной тетушки даже нет имени, оно пропало еще до смерти. Ее называют просто бедной тетушкой. «Но бывает, – пишет автор, – я и сам, себя не помня, впадаю в состояние «бедной тетушки». В сутолоке вечерних перронов не помню ни имени, ни адреса, ни куда мне нужно ехать». Как люди становятся бедными тетушками? Рождаются ли они такими? Или у них было «бедно-тетушкино детство – а может, даже и юность»? Никто не застрахован от того, чтобы не стать однажды бедной тетушкой.

«Трагедия на шахте в Нью-Йорке» о бессмысленных поступках, уравновешивающих бессмысленные смерти и бессмысленное существование. «Мой приятель последние десять лет соблюдает странный обычай – во время тайфунов и проливных дождей ходит в зоопарк», – начинает Мураками свой следующий рассказ. Бессмысленной может быть не только жизнь, но и смерть. «Поэт умирает в 21, революционер и рокер – в 24. Большинство из нас уже перевалило за этот рубеж. Мы преодолели поворот невезения и мрачный, сырой тоннель. Теперь достаточно следовать к цели по прямой шестиполосной магистрали (даже если ты этого не хочешь). Мы подстриглись, мы начали бриться по утрам… перестали спать пьяными в телефонных будках… и слушать на полной громкости пластинки «Дорз»… Что ни говори, уже 28… Непредвидимый мор начался сразу после. Можно сказать, врасплох». Университетский товарищ в теплый воскресный день купил немецкое лезвие в универмаге и два флакона пены для бритья. Набрал ванну, достал из холодильника лед, уговорил бутылку виски и вскрыл себе вены. «Непонятно одно: зачем он купил пену для бритья да еще два флакона? Кто знает, может, он смотрел на флаконы и думал: мне больше можно не бриться». Затем умерло еще четверо: от инфаркта, при аварии на нефтескважине и в автокатастрофе. Мураками описывает нелепость этих смертей, отчего существование оставшихся в живых не становится осмысленнее. Не бессмысленна только борьба за жизнь. Шахтеры под землей не теряют надежды. Может быть, кто-то снаружи роет тоннель?

В «Кенгурином коммюнике» абсурд соединяется с юмором, который заставляет смеяться над бюрократической ритуализацией жизни. Тут юмор Мураками, как и Хармса, не всегда смешон и понятен всем. Хармс считал, что есть два сорта смеха: один, средний сорт, когда смеется весь зал, но не в полную силу, другой, сильный, – когда смеется только часть зала, но уже в полную силу, а другая молчит – юмор до нее не доходит. «Первый сорт смеха требует эстрадная комиссия от эстрадного актера, но второй сорт смеха лучше. Скоты не должны смеяться». Абсурдный экзистенциализм Мураками призван пробудить этот доступный лишь избранным, идущий из самых глубин, ужасающе тихий, сотрясающий душу смех. Писатель, будто следуя известной современнице Хармса, «надевает на правую руку, Перчатку с левой руки».

Статьи по теме:
Спецвыпуск

Бремя управлять деньгами

Замедление экономики разводит все дальше банки и реальный сектор

Бизнес и финансы

Номер с дворецким

Карта столичных гостиниц пополнилась новым объектом

Тема недели

От чуда на Хангане — к чуду на Ишиме

Как корейский опыт повышения производительности может пригодиться Казахстану?

Тема недели

Доктор Производительность

Рост производительности труда — главная цель, вокруг которой можно было бы построить программу роста национальной экономики