Под знаком грядущего

Знать, истина, похоже, где-то там – в пространстве между сном и пробужденьем

Под знаком грядущего

У книги, о которой мы собираемся порассуждать, дерзкое, почти каламбурное название: «Ерболдинская осень». «Ничего себе заява, – думает читатель. – Кто это посягнул на святое, на пушкинское?» Рад сообщить, что «святотатца» зовут Ербол Жумагулов и, если имеешь хоть немного чувства юмора (кто из нас скажет, что им не обладает?), понимаешь, что автор не покушается на пушкинскую географию, а ненавязчиво вписывает свое имя в привычные контексты русской поэзии. Согласитесь, что не так уж много «инородцев» пишут на русском и еще меньшее количество из них достигает успеха на этом поприще. К примеру, среди казахов есть две модели такого рода поэзии: феномены Олжаса Сулейменова и Бахыта Кенжеева. В первом случае это национальная казахская поэзия, выраженная средствами русского языка, во втором – растворение личности в русской и шире – европейской литературной традиции. Что касается нашего визави, он представитель нового, постперестроечного и вообще постмиллениумного поколения, «гуманитарный сын компьютерного века», как сказано в одном из его стихотворений.

«Ерболдинская осень» – вторая книга Е. Жумагулова. Чем же она отличается от первой? Здесь стихов значительно больше. Во многом ее можно назвать упражнениями «под Бродского», но уже и здесь автор нащупывает своеобразный жанр – жанр письма или послания, тем более что все эти стихи – письма к возлюбленной в далекую Германию. Но, видимо, самое главное происходило «между», где-то в подтексте, в умолчаниях, в сбивах интонации, судорожных, как кардиограмма. Космос разлуки стал пространством его стихотворных медитаций. А они в свою очередь наполнили пространство стиха яркими образами, неожиданными метафорами, атрибутами времени, неизбывной тоской и любовью.

Однако во второй части книги мы видим, что с автором произошли некие изменения. Он как бы «выползает из Бродского», но тут же подпадает под влияние Кенжеева, Цветкова, Мандельштама, Пастернака. Меняется и тональность поэзии. В ней напрочь исчезают нотки сибаритства и досужего фантазерства. Поэт предельно собран. Он ведет, ни много ни мало, диалог с Богом. Он и себя видит этаким Демиургом, взявшим на себя добровольную ношу проговаривания немотствующего бытия. Об этом хорошо пишет московская исследовательница Илона Якимова в предисловии к книге: «…таким образом, на одного казаха приходится уже два камня – страсть и творчество. И тогда конфликт с Богом воспаряет на грань безумия, становится под мерную капель Екклесиаста: время обнимать и время уклоняться от объятий; конфликт, растущий из невозможности добиться любви и неприкрытой суицидальности, жертвенности великих поэтических судеб (потому что на невеликую судьбу Жумагулов, понятное дело, не согласен)». Опустим иронию, позволительную для той, которая одной из первых приветствовала юного неофита еще в Рунете. Что же тогда остается? Остается поэт наедине с собой и миром, как бы кинутый в пропасть существования и нечеловеческими усилиями пытающийся придать ему смысл. И смысл этот он видит только в творчестве, которое есть, с одной стороны, очарованность миром, а с другой – расколдовывание оного. Вот почему мы представляем Жумагулова одновременно и романтиком, и циником, но больше всего – интуитивистом. Если Хайдеггер писал, что язык – Дом Бытия, то Жумагулов – обитатель этого дома, который все познает и выражает через себя. Ему и Бог-то нужен как изнанка языка, как то запредельное, за грань которого уже не выйти, разве что между сном и пробуждением. Стремление поэта к запредельному – не мистика, не эзотерика, не модное умничанье, а нечто нутряное, сам собой рождающийся вопль, непостижимым образом переходящий в речь. В великолепный, отточенный, прихотливый, бесконечно разнообразный русский язык. В его исполнении он предстает единственно возможным, пережившим Вавилонское смешение языков. Это тем более интересно, что по концепции Фукуямы мы живем уже после «конца истории», а, как известно, конец и начало совпадают. Именно в такие периоды рождается нечто целостное. На мой взгляд, поэзия Ербола Жумагулова, при всей своей разорванности и внешней эпатажности, внутренне очень целостна и серьезна. Ибо она очень пластична, и каждый раз соответствует тому моменту, который обязана выразить. Поэт понимает, что нет шкалы, единой для всех, но есть мера для каждого точечного момента. Встречное движение человека к Богу и Бога к человеку создает пространство их соединения, которое и есть пространство «между», где создаются новые смыслы.

По существу, «Ерболдинскую осень» можно назвать первой полноценной книгой Жумагулова. В ней видно, как возмужал юный поэт, насколько непросто далось ему взросление в атмосфере такого гигантского мегаполиса, как Москва.

город мой город я скоро к тебе вернусь

липовым запахом чтобы мутило мозг

грей мою память слишком святая русь

бей кандалами отталкивай чтоб не мог

Эти строки без прописных букв и знаков препинания как бы высвобождают материю слов в их первозданной чистоте и почти нечленораздельной, но произнесенности. Это не письмо, а речь, в которой обычно бывает много хлама. Но природа расточительна, а вечность богата временем, и поэт, если он настоящий, – всего лишь скромный слепок с этих макроявлений. После всех постмодернистских изысков и игр он возвращает поэзию в личностное начало, гуманизирует культурное поле, возвращает ему богатство эмоций и гамлетовских вопросов, казалось бы, давно ушедших в дерридианские сноски. Оказывается, ничто не кончалось и ничто не начиналось. Все еще БУДЕТ.

Статьи по теме:
Казахстан

Не победить, а минимизировать

В Казахстане бизнес-сообщество призывают активнее включиться в борьбу с коррупцией, но начать эту борьбу предлагают с самих себя

Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности

Спецвыпуск

Бремя управлять деньгами

Замедление экономики разводит все дальше банки и реальный сектор

Бизнес и финансы

Номер с дворецким

Карта столичных гостиниц пополнилась новым объектом