Образование как личный проект

Сейчас никого не удивишь образованием за границей, оно стало привычным для нашего общества. Но все же оно по-прежнему элитарно и его доступность не всегда прозрачна. Как казахстанцы становятся студентами иностранных вузов? Чему и как там учатся?

Образование как личный проект

Факт, что многие стремятся остаться за границей, получив там гражданство, и не спешат принести пользу приобретенными знаниями родной стране. Да кажется, что и страна в основном на словах нуждается в молодых специалистах. В этой ситуации история Жанары Наурызбаевой, пожалуй, покажется образцовым примером, создающим положительный имидж нашей страны.

Жанара родом из Тараза, сначала училась в местном Технологическом институте, затем в школе в Пенсильвании, потом в престижном колледже «Семи сестер» Брин Мар и, наконец, – в Стэнфордском университете, где поступила в аспирантуру по специальности «антропология». Сейчас вернулась на родину писать диссертацию.

Как попала в Штаты? По обмену. На что поменяли? «На знания, – рассказывает Жанара. – Я сама выучила английский, списалась с американскими вузами. Подавала и подавала заявки, пока не появились предложения. Много людей мне помогало, но никому я материально не обязана. В США же граждане учатся в кредит и у многих долг перед государством. Мне повезло потому, что я была иностранной студенткой. В Штатах, если ты из другой страны, у тебя больше шансов преуспеть, так как ты другой, к тебе проявляют больше интереса, внимания и финансирование лучше. Я из Казахстана, а в то время это было экзотикой».

Найти себя

– Расскажи о своей учебе и научной деятельности. Как ты выбрала специальность?

– В Америке такая система, что ты должен выбрать, найти себя. У нас этому не учат – молодежь растет практичной, думает о том, что принесет деньги, а не о том, к чему есть призвание. Заниматься тем, чем хочется, в нашем обществе стало роскошью. Я изучала экономику, но поняла, что это не то. С одной стороны, я должна была быть практичной, с другой – искать себя. Совсем непрактичное я изучать не могла, например, искусство. Сначала я выбрала конфликтологию. Потому что, когда я начала читать литературу о Центральной Азии, все ученые писали про национализм и потенциальный конфликт, который может вспыхнуть в постсоветском пространстве. Я была удивлена, мне казалось, что я читаю о какой-то другой стране, не о той, где я выросла. Несколько лет назад я поняла, что наука – идеологический инструмент и используется для конструирования картины мира. И она налагается, как аппликация, структурирующая и объясняющая реальность, и постепенно начинает доминировать в сознании людей как единственно верная.

В антропологии мне симпатизирует то, что она открыта личностной заинтересованности и не исключает вовлеченности в сферу личных чувств
[inc pk='2136' service='media']

Политический философ Сьюзан Бак-Морсс пишет, что в Советском Союзе политическая система описывалась через классовый конфликт, борьбу классов. На Западе конфликт рассматривался через понятие наций, национальный конфликт. Для нас это был вопрос времени, для Запада – вопрос пространства, территориальности. Для советской модели социальных конфликтов территория была не важна, а важен временной аспект – пролетариат в конечном итоге победит, и в будущем все мы будем жить при коммунизме. Сейчас картина социального, политического конфликта поменялась. Идея национальной идентичности и суверенитета стала превалирующей. Произошел своего рода экспорт идей. Национальная модель стала навязываться и нам. Но наши местные условия своеобразны и не всегда состыкуются с западной наукой, в которой вектор был направлен строго в одну сторону – критики советской гуманитаристики, ее бесполезности, идеологизированности и малого контакта с реальной жизнью. В этой ситуации антропология показалась мне способом исследования, занимающим более объективную, нейтральную позицию, поскольку провозглашала в качестве базового принципа осознание своеобразия, а вместо декларирования неполноценности чужой культуры предлагала исследовать ее как специфическую форму жизни. В позапрошлом году я была на Иссык-Куле, где проходила летняя школа «Поиски национальной идентичности». Ее организаторы были из Бишкека. Приехали лекторы из Москвы и США. Я была возмущена тем, как они обсуждали модели национальной идентичности и подчеркивали, что все они созданы искусственно. Преподавателям истории, социологии, политологии говорили: ваше национальное самосознание всего лишь продукт, конструкт советской национальной политики.

В этнографии выделяют примордиальный и инструменталистский подходы. Примордиальный описывает этнос как конечный сплав непрерывной истории, эмоциональной привязанности и генетики. А инструментализм – как конструируемую групповую солидарность, как средство достижения политических и экономических целей всей группы или отдельно – ее правящего слоя (элиты). Его сторонники считают, что вера в национальную идею прививается искусственно.

– А каких взглядов придерживаешься ты?

– Я понимаю, что это конструкт, но, с другой стороны, я, как пишет американский ученый Эдвард Саид, смотрю на то, кто и что говорит. Если человек с Запада смотрит сверху вниз и говорит, что все, чем вы тут занимаетесь, ваши стремления, чаяния и ценности – это конструкт, меня это возмущает.

– Ты – романтик.

– Все мы верим в какие-то вещи, исходя из жизненных обстоятельств.

– Это похоже на экзистенциализм, на ценностно-смысловой проект.

– Знание рождается из жизненных обстоятельств, но это не делает его менее аутентичным, искренним и реальным.

– Искренность – это область эмоций и совести, морали, область веры.

– Я думаю, все основывается на вере. И объективность науки тоже. Саид хотел развернуть перспективу, деконструировать заданный шаблон. Он говорил о том, что есть иерархия в системах осмысления. Что они не однозначно равны.

– Почему Саид говорит о западной науке только как о колониальной?

– Его позицию надо рассматривать во временном контексте. В то время его точка зрения была революционной. Он изучил огромное количество литературы, осуществил мощный политический акт. И теперь научные взгляды во многом связаны с тем, что говорил Саид. Любой текст устаревает, и его работа с современной точки зрения, возможно, устарела. Хотя, мне кажется, на данном этапе немного конструктивизма нам не помешает. Необходимо понимание, что то, что казалось нам объективным положением вещей, законом природы, генетикой, может быть лишь порождением социальной коммуникации, вбитым воспитанием ментальным конструктом, обыденными стереотипами. Мы не очень мобильны и гибки, нам не хватает широты кругозора, умения чувствовать перемены. Как рождаются шовинизм, расизм, ксенофобия? Ведь они основаны на вполне искренней уверенности в том, что все так оно и есть. Конструктивизм на данном этапе очень полезен для наших мозгов.

Антропология – моя любовь

– Как ты пришла в антропологию? В чем ее преимущество?

– Дипломная работа у меня была о том, как изменились учебники истории Казахстана с обретением независимости, какими они были в советское и стали в постсоветское время. Потом поняла, что мне надо изучать антропологию, что она сверхнаука, маргинальная наука, соединяющая в себе историю, социологию, философию, этнографию, лингвистику. Темой своей диссертации я сначала выбрала интеллигенцию Казахстана. В Штатах меня всегда удивляло, почему Альберт Гор и Джон Керри проиграли выборы. Они такие импозантные интеллигенты, а выиграл похожий на ковбоя Буш. Я столкнулась с негативным отношением к термину «интеллигенция». В то время как для меня это слово всегда ассоциировалось с чем-то духовным и высоким. Мне было интересно изучить разницу восприятий. Но оказалось, что это не аналитическая категория, а назывной термин, и исследовать его в этом смысле довольно сложно. Его употребляют скорее интуитивно в обыденном контексте. Тему диссертации из-за размытости понятия «интеллигенция» пришлось сменить, специфицировать, сделать более конкретной. «Интеллигенция» – термин советской эпохи, определяющий классовую принадлежность. На Западе больше принято говорить «интеллектуалы», этот термин не носит классового характера. В США исторически интеллектуалы формировались как технократическая прослойка, состоящая на службе промышленности и рынка. В Европе, во Франции, интеллектуалы имеют большое влияние в обществе. Эта традиция сформировалась в Новое время благодаря фигуре Вольтера. Что касается Казахстана, то здесь изменились социально-политический строй, ценности и образование. Сегодня определить, что такое интеллигенция, еще труднее. Интеллигенции как класса нет, а интеллектуальная прослойка не сложилась и не имеет такого веса. Поэтому я решила заниматься искусством Казахстана. Исследование находится пока в стадии сбора материала.

– В чем отличие антропологии от социологии, истории, философии? Можно ведь было заняться этими науками? В чем ее особенность?

– В деталях, в мелочах. В классических науках процессы рассматриваются в масштабе. В антропологии же их разглядываешь вблизи, участвуя в них. Например, ты едешь в автобусе и тебя толкают в давке. Кажется, для науки это мелочь, незначащий факт. Но человек, который никогда не испытывал подобного, может не понять, как живут люди в этой стране. В антропологии личный опыт становится предметом исследования. Мне нравится и то, что в этой науке придают значение субъективному восприятию и переживаниям. Интуиция здесь не какое-то смутное, шестое, иррациональное и присущее женской психологии чувство. Она основана на подсознательных наблюдениях, которые, накапливаясь, складываются в опытное знание или мнение. Антропологи говорят, что нужно исследовать интуицию, попытаться понять, почему возникло именно это ощущение или мнение. Антропологическое исследование доверяет интуиции и опирается на нее.

Когда я выбирала тему диссертации, очень долго мучилась, не знала, о чем буду писать. Окидывая весь диапазон имеющегося научного материала по Средней Азии, думала, что надо восполнить пробелы, исследовать области, по которым знания отсутствуют. Но были проблемы и вопросы, которые беспокоили меня персонально. Сначала я склонялась к первому подходу: исследовать то, что нужно. Но мой руководитель сказал, что очень важно заниматься проблемой, которая действительно тебя беспокоит. В антропологии мне симпатизирует то, что она открыта личностной заинтересованности и не исключает вовлеченности в сферу личных чувств. Донна Харувэй, философ науки, написала, что все знание ситуативно и производится в определенных условиях. Оно зависит от твоей половой, возрастной, социальной принадлежности. И отрицать влияние этих факторов на характер получаемого знания было бы глупо. Если ты едешь в мусульманскую страну, большая разница – женщина ты или мужчина. Что напишет антрополог о культуре, положении женщин, будет принципиально зависеть от того, какого он пола. Позиция ученого, как бы он ни пытался получить объективные знания, все равно идеологизирована, определена условиями, в которых он находится. Ученый – дитя своей эпохи, своего времени. От этого невозможно избавиться. Если бы не было этих личностных предпосылок, не было бы научного вопрошания и самой науки. Антропология стала использовать этот факт как метод. И стремится извлечь из него пользу для расширения знания.

Изнутри и снаружи

– Исторически сложилось так, что первые ученые были путешественниками. Они покидали свою страну, культуру, свой мир, чтобы отправиться в далекие страны или острова ради изучения чужой культуры. Они, попадая в чужую культурную среду, занимались исследованиями. Ты тоже начала свой путь с путешествия и приобщения к чужой культуре, отправившись учиться на Запад, в Штаты. Долго жила там, получала образование. И вот ты возвращаешься на родину, в Казахстан, для изучения образа жизни не другой культуры, а той, из которой вышла. О чем это свидетельствует? И как на тебя повлияла эта ситуация?

– Я проучилась на Западе восемь лет. В 70-х, 80-х было много исследователей, которые причисляли себя к native-антропологии (от англ. native – родной), направлению, изучающему свою родную культурную среду. Раньше антропологи отправлялись для изучения чужой культуры в колонии. Возникла колониальная антропология. Native-антропология стала реакцией на эту традицию, способом антиколониальной борьбы в науке.

– Но не все регионы мира были колониями и не все ученые, изучавшие другие народы, были из стран-колонизаторов. Мой вопрос не о колониализме, а о культурном взаимодействии.

– Это связано с принадлежностью научному сообществу. Ученый производит знание, исходя из своей научной среды, адресуя его своей аудитории, своим коллегам. И зависит это от того, где ученый получил образование. Исторически сложилось так, что образовательные и научные центры возникли и формировались на Западе. Самыми крупными антропологическими школами стали французская, английская и американская. Американская школа ставила целью изучить культуру аборигенов, индейцев, оказавшихся в резервациях. Индейские племена стали быстро исчезать, и антропология взяла на себя спасительную миссию сохранения их культуры. Сформировалась когорта антропологов, писавшая об обычаях, искусстве, образе жизни и истории вымирающих индейских племен. Американская школа развилась еще и потому, что во время Второй мировой войны многие антропологи из Великобритании и Франции переехали в Америку.

– Сложилось так, что антропология – феномен западной научной мысли. Как в тебе соединяется твоя родная культура и приобретенная в Штатах? Что изменилось после образовательного процесса, приобщения к научному знанию?

– Для меня разные культуры – это не некие массивы, пласты, отличающиеся и противостоящие друг другу. Это, скорее, образы жизни, где каждый человек автономен, он развивается, приобретая что-то из того, что его окружает, преломляя через себя. Человек индивидуален. Если взять двух людей из одной культуры, то они будут отличаться, у каждого будут свои ценности и взгляды. Принадлежность к культуре в целом выражается в знании границ, рамок и норм поведения: что можно, что нельзя. После обучения мои сокурсники по Стэнфорду поехали писать диссертацию: кто в Мозамбик, кто в Эквадор и т.д.

– Все вернулись на родину?

– Нет. Например, одна девушка из Канады поехала в Пакистан, откуда родом ее отец. Тут тоже присутствует личный аспект. Было бы интересно проследить, как личная биография влияет на научный выбор. Я поняла, что для исследования родной культуры у меня есть много преимуществ, знание языка и культурный багаж. Когда я оказываюсь в казахской семье, то начинаю вести себя автоматически на уровне привычки так, как подобает обстановке. Но для исследования культуры очень полезен и отстраненный опыт, когда ты не внутри и не принимаешь нормы поведения и ценности как должное. Из этого можно было бы сделать много интересных выводов. Взгляд со стороны может заметить то, что, находясь внутри, не заметишь никогда. Не всегда для исследования полезно, когда происходит как бы щелчок в сознании, и ты поступаешь и принимаешь многое на уровне автоматизма.

– Ты не испытываешь противоречий? У тебя не происходит раздвоения сознания?

– Согласно теории Сепира–Уорфа язык определяет сознание, это же можно отнести и к культуре, в каждой культуре у тебя появляется свое «я». Окружающие условия структурируют поведение человека, например, как это делает архитектура.

– Это больше подходит для ритуала. А как насчет глубинного понимания культуры?

 – Отсутствие и неучастие в социальных, политических процессах обусловлено моей невовлеченностью. Приезжая сюда на каникулы, я больше была наблюдателем. Но теперь, я надеюсь, многое изменится. Проблему необходимо рассматривать как со стороны, так и изнутри. Мои приоритеты в том, чтобы внести свой скромный вклад в казахстанскую науку и науку о Казахстане. Я бы хотела преподавать здесь антропологию, которая могла бы стать полезной для нашего общества.

Статьи по теме:
Спецвыпуск

Бремя управлять деньгами

Замедление экономики разводит все дальше банки и реальный сектор

Бизнес и финансы

Номер с дворецким

Карта столичных гостиниц пополнилась новым объектом

Тема недели

От чуда на Хангане — к чуду на Ишиме

Как корейский опыт повышения производительности может пригодиться Казахстану?

Тема недели

Доктор Производительность

Рост производительности труда — главная цель, вокруг которой можно было бы построить программу роста национальной экономики