Свобода пленника. Печальные заметы варяга

Откликаясь на появление нового перевода «Пути Абая», я выразил надежду на то, что в обозримом будущем завяжется серьезный разговор, в ходе которого приоткроются тайны творчества как самого Абая, так и летописца его Мухтара Ауэзова

Свобода пленника. Печальные заметы варяга

По-видимому, время для такого разговора еще не настало, о чем, между прочим, свидетельствует статья Б. Стадничука «Тернистый путь Абая к русскому читателю» («Эксперт Казахстан», 26.05.08).

Миную развязный тон статьи: «привет от Стефана Цвейга», «ему (читателю. – Н.А.) до фонаря вздохи и ахи литературных краеведов» – что за стилистика? (Сам автор, возможно, назвал бы ее «чупа-чупсовой», но я воздержусь, хотя бы потому что не знаю в точности, что это такое).

Оставляю, естественно, в стороне личные мотивы: статья начинается с весьма лестных слов в мой адрес, но горячее чувство признательности несколько остывает, когда автор вроде бы понравившейся книги аттестуется варягом (допускаю, впрочем, что Б. Стадничук просто не догадывается о том, что литература – большой общий дом, и варягов в ней просто не бывает, все свои, хотя и по-разному).

Ну да оставим это.

«Литературная биография г-на Кима, – пишет Б. Стадничук (какая безвкусица, право, ну к чему здесь этот г-н! – Н.А.), – заставляет задуматься о том, в какой степени его художественный мир адекватен или вообще хоть каким-нибудь краем пересекается с художественным миром Мухтара Ауэзова».

Задуматься! Какой прекрасный порыв, какое похвальное намерение, и остается только пожалеть, что автор задушил его в себе. Потому что если бы дал волю мысли, то, не сомневаюсь, или, по крайней мере, надеюсь, что этот самый «край», а по-хорошему, никакой не «край», а как раз самую середину-сердцевину, он наверняка бы нащупал. «Путь Абая» – сочинение для литературы ХХ века уникальное: это традиционная, в толстовско-бальзаковском духе эпопея и вместе с тем эпопея лирическая, или, как сказал бы Гете, субъективная. Ну а органика дара Анатолия Кима такова, что в его письме сочетаются свободное эпическое дыхание и нервная скорость лирической баллады, мифология с ее внеграничностью и строгий быт с его четкими приметами времени и места.

Положим, и это пока еще присказка, ведь избирательное, по словам того же Гете, сродство талантов – вовсе не охранная грамота и не залог удачи, а, с другой стороны, отсутствие такого родства – отнюдь не препятствие. Более того, случается, и, пожалуй, даже чаще всего, когда и вопроса о соответствиях не возникает. Художественные миры Николая Любимова (учителя Анатолия Кима в искусстве перевода), Виктора Хинкиса и Сергея Хоружего, Соломона Апта – где они? Между тем осуществленные ими русские версии «Поисков утраченного времени», «Улисса», «Иосифа и его братьев» стали не только эталонными величинами художественного перевода, но и фактом русской словесности.

Ну вот теперь наконец мы к главному и подошли.

Б. Стадничук полагает работу А. Кима неудачной, у меня иная точка зрения, и я бы с удовольствием выслушал аргументы противной стороны, попробовал бы привести свои, словом, поспорил бы, но, увы, такой возможности у меня нет, ибо в статье прискорбным образом не разграничены понятия. А ведь еще Декарт их-то и советовал определять, справедливо полагая, что в этом случае удастся избежать половины недоразумений. Со ссылкой на Герольда Бельгера говорится о «верности оригиналу, причем и его букве, и его духу». Не обнаружив такой верности, Б. Стадничук объявляет новый перевод «Пути Абая» неадекватным.

Но что такое верность оригиналу, что такое «адекватный» перевод?

Кажется, таковым Б. Стадничук считает перевод буквальный, а также безукоризненно соответствующий нормам языка-реципиента, четко зафиксированного в словарях и учебниках грамматики. Говорю без уверенности, ибо, повторяю, должной определенности в рассуждениях оппонента не нахожу, однако же и не просто отдаюсь воле воображения.

В оригинале, укоряет Анатолия Кима рецензент, нет никакого «школяра медресе». Охотно верю, но какое это, собственно, имеет значение? «Слово «школяр», – читаю я далее, – и в оригинальном-то русском тексте выглядит чужеродным, поскольку сразу вызывает западноевропейские ассоциации. Тут я вообще перестаю что-либо понимать. Что это за мифический «оригинальный русский текст», ведь мы, кажется, говорим о тексте переводном. Почему, собственно, это слово вызывает западноевропейские ассоциации? А если и вызывает, то разве чужды они русскому языку? Но, откровенно говоря, и это все вопросы попутные. Меня удивляет, отчего Б. Стадничук даже не задумался (а ведь, помнится, обещал), отчего один из любимых писателей его юности – а именно так он говорит об Анатолии Киме – употребил как раз это, действительно нестандартное и словно бы чужеродное в степном воздухе слово? Не «шакирд», положим, не «ученик», не «третьеклассник», но – школяр? Могу предложить свою версию, не чрезмерно остроумную, впрочем. Мальчик возвращается в аул, в родной, обжитой, понятный мир, из города, где все не так, иные лица, иные звуки, иные пейзажи, даже ветер дует по-иному. И вот в этом-то как раз странном слове и уловлено, как мне кажется, психологическое состояние возврата, некоторое волнение души, оказавшейся на виртуальной границе двух миров. А ведь трагедия Абая, которой предстоит развернуться на наших глазах, это и есть как раз трагедия обрыва истории, трагедия столкновения былого и еще не наступившего будущего. Таким образом, получается, что в одном только – да, еще раз повторю – действительно смущающем слух словечке угадан и в свернутом виде заключен весь крестный путь поэта (если Б. Стадничука задевают христианские ассоциации, могу сказать иначе: таррикат).

Другой пример. Рецензента покоробила фраза: «Порою мальчику становилось так скучно, что он вовсе переставал слушать, а просто бессмысленно смотрел на освещенные жировой лампой половину головы и половину фигуры отца». Он спешит успокоить читателя – «с Кунанбаем все в порядке, никто его пополам не распиливал. Переводчик (переведу его текст на русский язык) просто хотел сказать, что Абай смотрел на своего отца сбоку».

Увы! Чтение в умах сильно подводит рецензента. Не следует суфлировать читателю, надо больше доверять его вкусу (о бестактных поучениях в адрес крупного русского прозаика даже не говорю). Переводчик хотел сказать именно то, что, а главное, как сказал. Прежний перевод звучит бесхитростно и плоско: «Порой невнятная речь отца наводит на него (Абая. – Н.А.) скуку, и тогда он долго не отрывает взгляда от лица Кунанбая, думая о другом». В переводе же Кима передано пробуждение, пока еще интуитивное, неосознанное, поэтического взгляда на мир. А поэт все видит иначе, чем мы с вами, он всегда, по словам Октавио Паса, говорит о другом, даже говоря о том же самом. Взгляд сбоку – средняя беллетристика, штамп. Взгляд, улавливающий колеблющуюся границу света и тени и находящий ей неожиданно точный метафорический образ, – поэзия.

Перевод, осуществленный Анатолием Кимом, явно не отличается буквальной верностью оригиналу, и это хорошо. Мне, правда, могут напомнить знаменитую максиму Жуковского: переводчик-прозаик – раб, переводчик-поэт – соперник. Что на это сказать?

Во-первых, не надо все понимать слишком буквально, многосмысленность есть и в афоризмах.

Далее, вполне допустимо, Жуковский, этот гений художественного перевода, оборонялся таким образом от упреков в своеволии. И ведь впрямь, его «Ленора» весьма далека от «Леноры» Бюргера, а его «Ундина» тем более не «Ундина» Фуке.

Ну и, наконец, будем помнить, что заблуждаться свойственно даже крупным талантам и умам.

Как ни страшно вступать в спор с авторитетами, рискну все же предположить, что и переводчик-прозаик тоже соперник. Правда, соперник особый – он принимает уже заданные правила игры и таким образом с самого начала попадает в плен. Но это – счастливая неволя, в этой тюрьме нет стен, это плен, равный свободе.

Ею, разумеется, надо уметь воспользоваться. Тут мы возвращаемся к главному вопросу: адекватен ли оригиналу небуквальный перевод Анатолия Кима? То есть соприроден ли, не говорю – соразмерен, это было бы слишком дерзко, – соприроден ли он тому «Пути Абая», который написал-воссоздал-проложил Мухтар Ауэзов?

О том я, по известным причинам, судить не вправе. Но если можно говорить, что тетралогия Ауэзова – это, как говорили в старину, целый мир под переплетом, художественная ойкумена, в которой история народа, цивилизации, культуры предстает глазами ее выразителя, хранителя и в то же самое время неистового потрясателя основ (а так говорить не только можно, но и должно), то Анатолий Ким такой именно мир и воплотил в русском слове.

И уж вовсе нет у меня никаких сомнений в том, что новый перевод «Пути Абая», пусть даже только первых двух книг тетралогии, уже стал явлением русской художественной прозы. А в этом и заключается если не единственный, то главный критерий достоинства работы мастера.

Следует ли из этого, что небуквальный адекватный перевод Анатолия Кима в то же самое время безупречен?

Отнюдь.

У меня тоже есть к нему претензии, порою частного (и в этом смысле я, между прочим, схожусь в иных случаях с Б. Стадничуком), а порою и не совсем частного свойства. При первой же возможности я поделился своими сомнениями с Анатолием Андреевичем, и показалось, что он отнесся к ним с вниманием. Может быть, они и впрямь окажутся небесполезными при подготовке книги к переизданию.

Пока же работа продолжается, вернее, заканчивается, и в предвидении скорого, насколько мне известно, появления нового перевода «Пути Абая» во всей его полноте мне хочется обратиться к коллегам, находящимся сравнительно со мною в выигрышном положении истинных знатоков, с таким, надеюсь, не чрезмерным пожеланием: судите без гнева и пристрастия и, со всей строгостью отмечая огрехи – кочки на поверхности, не упускайте глубин.

Статьи по теме:
Спецвыпуск

Бремя управлять деньгами

Замедление экономики разводит все дальше банки и реальный сектор

Бизнес и финансы

Номер с дворецким

Карта столичных гостиниц пополнилась новым объектом

Тема недели

От чуда на Хангане — к чуду на Ишиме

Как корейский опыт повышения производительности может пригодиться Казахстану?

Тема недели

Доктор Производительность

Рост производительности труда — главная цель, вокруг которой можно было бы построить программу роста национальной экономики