Переходные песни пост-модернистского писателя

Виктор Пелевин все отчетливее переходит от игры с реальностями к игре с социально-политическими реалиями

Переходные песни пост-модернистского писателя

Новая книга Виктора Пелевина вышла в свет, а лучше сказать, в ночь с 4 на 5 октября. Первыми покупателями стали посетители московского книжного магазина «Москва». Видимо, издатели пытались сделать из этого события громкую акцию в духе промоушена «Гарри Поттера». Но ажиотажа не получилось: по признанию продавцов, число покупателей едва ли превысило полсотни – именно такое количество экземпляров с автографами автора завезли в «Москву».

Большинство почитателей пелевинского таланта предпочли отсыпаться. И правильно сделали. Спешить было, в общем, некуда. По прочтении книги остается впечатление, что она не более чем очередной релиз в линейке продуктов под брендом Виктора Пелевина. Что-то вроде кубика «Магги» с новым наполнителем.

При этом в книге есть все признаки фирменного пелевинского стиля. Например, неоднозначность. Даже название у книги двойное: то ли «П5», то ли «Прощальные песни политических пигмеев Пиндостана» (так на жаргоне называют США). Если верить библиографической маркировке, то все-таки «П5». Соответственно, в книге пять новелл.

Помимо общей обложки, объединяет их отнюдь не политика (как можно было бы подумать исходя из названия). Да и само слово «Пиндостан» встречается в книге всего один раз. Общим для них является тема – жизни/смерти, точнее, поиск их истинной мистической сущности: «…два богомола соединились друг с другом, чтобы дать начало новой жизни. А потом, когда таинство завершилось, один из них сделал другому самое лучшее, что мог – отпустил его на свободу, и та часть великой реки, которая раньше текла сквозь него, высвободилась и стала течь сама через себя, что и было высшим возможным счастьем…»

Автора больше всего интересует порог между бытием и небытием. Настолько, что он посвятил этому моменту – собственно порогу события – отдельную новеллу «Пространство Фридмана». В ней исследуется сознание людей, получивших доступ к огромной сумме денег – «баблонавтов», пребывающих в указанном пространстве Фридмана. По аналогии с черными дырами в сознании сверхбогатого человека время останавливается, и воспринимать он начинает только одну, одинаковую для всех баблонавтов реальность. «Увидеть, что происходит в пространстве Фридмана, сможет только баблонавт, находящийся там лично – и знать об этом он будет только до тех пор, пока там пребывает».

Любовь к многозначительности проявляется и в том, что Пелевин продолжает с удовольствием пользоваться многочисленными социолектами (языковые особенности, свойственные разным социальным группам). Здесь и околоинтеллектуальные построения («яркий интеллектуал, экспериментирующий в зоне массового мейнстрима»), и жаргон («Если, например, тебя долго пасли госкомитетчики и ты при этом реально на отдаче и держишь точку, то дело может дойти до продажи всего имущества с одалживанием денег у знакомых, и при этом тебя все равно отправят пыхтеть на контору, потому что кидают мусора так же легко, как берут лэвэ»).

А еще писателя по-прежнему интересуют разнообразные подвижки сознания. Сопровождаются они, как и раньше, оригинальной обрядовой практикой. К примеру, в «Некроменте» славянского вида гаишников сжигают, а их пепел добавляют в «лежачих полицейских», которые должны создать в столице сеть «защитников родины». Только смысл подвижек сознания уже не мистериальный, как в раннем «Чапаеве и Пустоте» или недавней «Книге оборотня», а прозаичный. Обработали милицейского генерала из «Некромента» политтехнологи – вот и стал он националистом да антисемитом.

Даже реальность перестала быть подвижной и пластичной, как кольцо Мебиуса: только что было одно, а вот уже скользнули наизнанку, и все уже другое, но при этом то же самое. Такая акробатика считалась среди читателей и профессионалов основополагающим достоинством художественного метода Пелевина. Отголоски скольжения по реальности ощущаются только в новелле «Кормление крокодила Хуфу», где в странное, лишенное смысла и предназначения место приходят российский олигарх и его свита, чтобы полюбоваться на фокусы французского «престиджитатора». Любуются, потом ссорятся с ним и в результате попадают на строительство пирамиды Хеопса. Конечно же, после смерти, почти незаметно скользнувшей в начале рассказа.

В других новеллах реальности никуда не плывут. Граница между ними четко видна. Так происходит в «Зале поющих кариатид», где наряду с обыденным миром появляется мир Богомола (реверанс в сторону пелевинской же «Жизни насекомых»). В «Некроменте» подвижки сознания связаны с обработкой человека политтехнологами и прочими гуру. А в завершающем книгу «Асассине» движения души и вовсе оцениваются как наркотический обман: «… то, что кажется иному человеку раем, для другого будет просто нездоровым образом жизни».

Учитывая, что в первом рассказе сборника – «Зале поющих кариатид» – вторая реальность тоже появляется лишь после укола секретным препаратом, то есть четко обозначена дверь между мирами, можно предположить, что Виктору Пелевину начинает поднадоедать серфинг по реальностям. Зато все милее становятся утонченные подначки, ирония по отношению к текущей социально-политической действительности. Больше всего достается националистам: их риторику всех жанров и мастей Пелевин высмеивает едко, даже глумливо.

И все же, судя по рассказам, в целостный мир со своей атмосферой и перераспределяемыми потоками энергии эти подначки еще не сложились. Так что в «П5», как кажется, зафиксировалась постепенная смена ключевых признаков пелевинской прозы, связанная с изменениями то ли духа времени, то ли мировоззрения самого господина Пелевина.