Зов ночного колокольчика

Последний фильм Алексея Балабанова «Морфий» рассказывает про жизнь врача в русской глубинке в переломный для России период

Зов ночного колокольчика

Революция 1917 года и гражданская война проходят фоном – в центре трагедия русского интеллигента, попавшего в наркотическую зависимость. Но главная тема фильма – отнюдь не наркотики, а личность врача. Надо отметить, что образ доктора – один из ведущих в русской литературе. Врач приравнивался к священнику, и даже занял его место. В мгновения отчаяния, когда он возвращает жизнь, врач кажется фигурой титанической. Но все же он не Бог, а человек со своими слабостями. Его пугает отсутствие возможностей и условий для спасения жизни и собственное бессилие перед болезнями. Слабость героя Полякова – образ, отчасти автобиографический для Булгакова – выражается в пристрастии к морфию, приглушающему не только физическую боль, но и душевную, чувство страха, тоски и одиночества.

Сценарий фильма был написан покойным Сергеем Бодровым-младшим. В отличие от рассказов Булгакова (в основе экранизации лежат «Записки юного врача» и «Морфий») балабановская картина изобилует натуралистическими медицинскими сценами, которых нет в текстах Булгакова. В «Морфии» мы можем видеть практику сельского хирурга начала ХХ века, на плечи которого ложится груз ответственности за жизнь пациентов. Это не больница с разветвленной системой специалистов, о которой говорит с восхищением рассказчик «Морфия», коллега Полякова, переехавший в город. В сельской глубинке молодой врач впервые и фактически в одиночку (Полякову ассистируют лишь две медсестры и фельдшер) вынужден лечить пациентов, страдающих самыми разными недугами: от последствий травм до дифтерии и сифилиса.

Булгаков – наследник темы, тянущейся еще от европейской традиции с ее образом Фауста, и прямой преемник Чехова, выдавливавшего из себя раба по капле и прислушивавшегося к звону ночного колокольчика. Но у него идеал врача окажется гораздо проще, доступнее, ближе к почве, к обыденности. Глухие проселочные дороги, сугробы, вьюга и, конечно, тройка – неотъемлемые образы русского пейзажа. Помимо Чехова с его человеком с молоточком возникает ассоциация с ночным колокольчиком из исполненного в духе сюрреализма рассказа Франца Кафки «Сельский врач», когда сельский доктор, откликаясь на зов ночного колокольчика, едет к пациентам в бушующую вьюгу по снежным сугробам, а они оказываются упырями. «Голый, выставленный на мороз нашего злосчастного века, с земной коляской и неземными лошадьми, мыкаюсь я, старый человек, по свету, – жалуется герой Кафки. – Таковы люди в наших краях. Они требуют от врача невозможного. Старую веру они утратили, священник заперся у себя в четырех стенах и рвет в клочья церковные облачения; нынче ждут чудес от врача, от слабых рук хирурга. Что ж, как вам угодно, сам я в святые не напрашивался; хотите принести меня в жертву своей вере – я и на это готов; да и на что могу я надеяться… Послушался ложной тревоги моего ночного колокольчика – и дела уже не поправишь!»

[inc pk='1787' service='media']

Пациенты рассказов Булгакова – более реалистичные неграмотные сельчане, то выманивающие ребенка на сахарок из чрева роженицы, то отвергающие советы доктора по лечению сифилиса, поскольку всего лишь горло болит, налепляющие горчичники прямо на тулуп и съедающие десять порошков хинина за раз, чтобы «не валандаться». В этой связи тема революции, поднятая в фильме, звучит угрожающе, в духе «кто был ничем, тот станет всем». Подтверждением тому эпизод, когда, став безнадежным морфинистом и сбежав из клиники, Поляков сталкивается на улице с патрулем и вместо документа всучивает безграмотным крестьянам рецепт на получение морфия. Этого нет в рассказах Булгакова, как нет и самого побега из лечебницы, когда доктор, спасавший жизни людей, теряет человеческий облик: совершив диверсию и обрекая на смерть больных, он завладевает вожделенным наркотиком. К концу картины трешевые фантазии создателя «Брата» усиливаются. Поляков, случайно встретив коллегу-врача, такого же морфиниста, как и он, стреляет в него из револьвера и забирает морфий. В заключительной сцене, в отличие от героя Булгакова, не вынесшего тягот деревенской глуши, киногерой Бодрова-младшего и Балабанова стреляется во время сеанса в синематографе. Тема революции и окончательного падения русского интеллигента введена не случайно. Булгаков нарочно дистанцировался от подробностей собственной биографии, ведя повествование про судьбу Полякова от второго лица. Поднимать такие темы во времена автора в реалистичной манере дневниковых записей было опасно, они требовали специального эзопового языка. Сценарист же и режиссер цензурой не ограничены. Их герой, приобретший новую жизненную цель – уколоться и забыться, продолжает действовать так же решительно, как когда он резал людей, спасая им жизни. Не дрогнула рука хирурга – в этом парадоксальность толкования классического сюжета и близость его бодровскому «В чем правда, брат?». Но все же провести операцию и сохранить жизнь – было проблемой экзистенциальной, требовавшей решимости. Убийство, как и самоубийство, Поляков совершает как на автомате, без всяких раздумий. Развиваясь стремительно как триллер, развязка и эпилог оставляют чувство неопределенности: о чем картина? Растворился ли в народе лечивший его доктор? Опустил ли он руки? Что именно его толкнуло на самоубийство? История ли это морфиниста или интеллигента? Вопросы повисают в воздухе, а доктор все еще «едет сквозь снежную равнину, порошок целебный людям он везет. Человек и кошка порошок тот примут, и печаль отступит, и тоска пройдет». В отличие от образа врача, сложившегося в русской литературе, герой фильма не только не пытается принять на себя непосильную роль Христа и поэтому терпит фиаско, но и не стремится приблизиться к Богу, стараясь в меру сил человеческих врачевать тело и душу ближнего. Спасение жизни, как и талант врачевателя, для балабановского героя – вещи случайные, как и исторические обстоятельства. Герой заброшен в них и одинок, а жизнь – тяжкое бремя. Остается лишь забыться и уснуть…

Статьи по теме:
Спецвыпуск

Риски разделим на всех

ЕАЭС сталкивается с трудностями при попытках гармонизации даже отдельных секторов финансового рынка

Экономика и финансы

Хороший старт, а что на финише?

Рынок онлайн-займов «до зарплаты» становится драйвером развития финансовых технологий. Однако неопределенность намерений регулятора ставит его развитие под вопрос

Казахстанский бизнес

Летная частота

На стагнирующий рынок авиаперевозок выходят новые компании

Тема недели

Под антикоррупционным флагом

С приближением транзита власти отличить антикоррупционную кампанию от столкновения политических группировок становится труднее