У древних секса не было

У древних секса не было

– Ермек, чем вы руководствовались, снимая фильм? В чем идея его создания?

– Если обыватель будет смотреть, то будет думать: опять история. Историю тоже можно рассказать современным языком. Мы условно погружаем ее в архаику. Там звучат современные вопросы. Это гимн женщине. Феминистки очень обрадуются. Фильм – бальзам на их раны. Женщина – центр природы. Фильм отсылает к библейским мифам.

– Что вы имеете в виду, говоря о библейских мифах?

– Не убий.

– Вы про заповедь из Нового завета говорите?

– Все религии мира основаны на мифологии. Мифические сюжеты положены в основу и Ветхого, и Нового завета, и Торы, и Корана…

– А какой именно положен в основу вашего фильма?

– Миф о происхождении тюрка. Тот же миф повторяется и в истории зарождения Рима. Там Ромул тоже был вскормлен молоком волчицы.

– У мифов есть переносный смыcл. В чем же заключается суть мифа, кроме того, что кого-то вскормили волчьим молоком?

– Мы воспеваем праматерь, женщину как таковую. Она занимает главенствующее положение в мироздании. Женщине мы должны поклоняться. В Коране написано: матери, матери, матери, а потом отцу.

– Это основной смысл?

– Один смысловой слой – происхождение тюрков от волчицы, другой – гимн женщине. Основной – в человеческой природе ничего не поменялось: мы по-прежнему выживаем.

– Вы не видите разницы между жизнью в природе и в современном мегаполисе?

– Да, по сути, ничего не поменялось. Мы потеряли первозданность. Одно дело слияние с животными. В фильме четырнадцать видов животных. Ни одного домашнего, все дикие: яки, волки, грифы, филины. Герои живут все вместе, в одном доме с козами, филинами и мышами. Это было слияние с природой. Наши предки были дети природы, они жили в ней. И чувства были первозданными. Если любили, то любили, если ненавидели, то ненавидели. Сейчас нет настоящих чувств. Все суррогат. Когда девушку продают, выдают за нелюбимого, она примиряется, становится женой, потом вынуждена стать женой младшего брата. Бабка хочет ее убить, но делает все для продолжения рода. Я где-то прочитал, что это трагедия. Нет, это не трагедия. Это драма с позитивным концом. В ней нет безысходности. Пока есть такие женщины, такие матери, мы не умрем ни как народ, ни как этнос. Мы не заметили, как подменили чувства. У нас нет любви – есть секс. Нет ненависти – есть интересы.

– В вашей картине нет секса?

– Проточувства, протолюбовь, протоненависть, протострасть. Все первозданное, все настоящее. Во всяком случае, я это хотел показать, получилось или нет, не мне судить.

Проблема не в этом. А в том, что его требуют порезать, что в нем много эротических сцен. Им не нравится, что мальчик занимается любовью с женой брата, не нравится сцена скотоложества. Они считают, что музыка тоже плохая. Десять человек – десять мнений. Музыку исполняет оркестр, фильм монтировали в Праге. Его смотрели французы, англичане, немцы. Хоть я и наемный режиссер, но существуют авторские права. Я могу заблуждаться, но это мои ошибки. Зачем ставить препоны? Если бы «Казахфильм» производил каждый год по сто картин – другое дело. Одной картиной больше, одной меньше. Но он еле-еле рожает три-четыре картины в год. И большинство из них патетического характера: да здравствует Махамбет, да здравствует Абылай хан! Картины должны быть разные, мне тоже, может, что-то не нравится, но это частное мнение. И я не лезу с ножницами к картине. Каждый должен заниматься своим делом.