«Я – солдат кинематографа»

«Я – солдат кинематографа»

Обозреватель «Эксперта» побеседовал в Венеции с Вернером Херцогом, легендой авторского кинематографа, представляющим в конкурсе одного из престижнейших киносмотров мира сразу две свои ленты.

– Говоря о вас, актеры поражаются, что ожидали увидеть одержимого безумца – а встретили милейшего человека, который стремится завершить съемочный день к обеду. Что, правда – прямо к обеду?

– Верьте или нет, но «Плохого лейтенанта» я закончил на два дня раньше предусмотренного по графику и сэкономил два миллиона шестьсот тысяч долларов бюджета. Продюсер Ави Лернер был так поражен, что пообещал на мне жениться; в Голливуде к такому не привыкли. Думаете, я работаю в спешке? Ничего подобного. Я никуда не тороплюсь, очень спокойно и тщательно прорабатываю все детали. Моя работа – как хирургия на открытом сердце: надо работать быстро и точно и не трогать другие органы. Сразу напрямую к сердцу. Я точно знаю, что именно хочу снять, и никому не сбить меня с толку – даже моей группе, в которой постоянно находятся доброхоты-советчики. Мне хватает пары дублей – и на этом все, леди и джентльмены, спасибо за внимание. «Плохого лейтенанта» я снял за семь недель, а «Мой сын…» был готов за пять, от первого съемочного дня до финального монтажа: монтажер работал на площадке по вечерам. Причем для съемок я смотался в Перу, Тихуану и на северо-запад Китая – там, в мусульманском Каши, снималась сцена на древнейшем базаре Азии. И еще осталась пара дней, чтобы нам с женой погулять по местности, сделать несколько фотографий.

– Раскадровок не делаете?

– Раскадровки – инструмент трусов. Средство для людей, которые не знают, что делают.

– Вы действительно не видели «Плохого лейтенанта» Абеля Феррары?

– Не-а. Я вообще мало кино смотрю. Работаю слишком много. За последние одиннадцать месяцев ни одного нового фильма не видел. Как правило, смотрю не больше двух-трех в год, и то совершенно случайно. Недавно один друг-продюсер заставил меня посмотреть какую-то ерунду, ужастик про подростков, которых убивают одного за другим в Мексике. Единственный вопрос, который задавался в фильме, – «кого замочат первым?» Много смеялся, понравилось. Я учусь чему-то новому только на плохих фильмах.

– А какие еще у вас в последнее время источники вдохновения?

– Фильмы приходят ночью и остаются со мной навсегда. У меня никогда нет выбора, не встает вопрос «чем бы заняться?». Фильм приходит, и я уверен, что должен его снять. Вот вернусь домой с фестиваля – а меня на кухне уже пять новых проектов ждет.

– Да, два конкурсных фильма в одной Венеции плюс короткометражка вне конкурса – это круто. Вам сразу сказали, что возьмут и «Моего сына…», и «Плохого лейтенанта»?

– Скажем так, я узнал об этом раньше вас. Но хранил тайну. Журналисты приставали с вопросами, и я отвечал многозначительной фразой: «Ни один фестиваль уровня Венецианского еще не был настолько безумен, чтобы брать в один конкурс два фильма одного режиссера!» И был прав: Венеция, видимо, сошла с ума. Мои два фильма нейтрализуют друг друга, и это прекрасно.

– Неужели даже после Венеции не возьмете недельку отдыха?

– Вы что! Мне еще оперу ставить, а кроме этого я открыл свою киношколу – эдакий бродячий цирк под названием Rogue Film School. Буду собираться с талантливой молодежью время от времени в конференц-залах отелей, учить их короткий метр снимать. Но технике учить не буду. Гораздо важнее дух и мышление. Они превращают человека в солдата кинематографа. Я – такой солдат.

– Еще один солдат – даже, возможно, генерал – Дэвид Линч выступил продюсером «Моего сына…». Как вы с ним сотрудничали на съемках?

– Да никак. Обошлось духовным контактом, а кино я сам снимал. Мы с Дэвидом любим друг друга и глубоко уважаем фильмы друг друга. Однажды сидели вместе, беседовали, и я говорю: «Дэвид, пора нам написать какой-нибудь манифест! А то ужас какой-то творится – на дворе кризис, а в Голливуде делают все более дорогое кино: то сто миллионов, то сто пятьдесят. Неужели мы с тобой не сможем снять фильм с лучшими актерами и потратить на это всего два миллиона? Без Тома Круза с Брэдом Питтом, конечно, обойдемся, а то каждый из них уже по двадцать миллионов стоит, но из оставшихся возьмем самых блестящих». Линч закричал: «Да, мы должны это сделать! У тебя есть проект?» Я сказал: «Разумеется». Он: «Завтра можешь к делу приступить?» Я: «Ага». Дэвид тогда сказал: «А я поставлю как штамп логотип моей компании и мое имя – так фильм будет проще во Францию продать». На этом и договорились: он дал мне свое имя – и свое сердце.

– Линч вас как-то вдохновлял?

– Я бы не сказал, у меня своих идей хватает. Но я посвятил Линчу одну сцену, где герой проходит мимо тренажерного зала, а там по беговой дорожке шагает человек в кислородной маске – как в «Синем бархате». Еще взял одну из его любимых звезд, Грейс Забриски. Я спросил Дэвида, не обидится ли он на меня за это, но он только обрадовался. А Грейс, которая никогда обо мне не слышала, после рекомендации Дэвида тут же согласилась сниматься.

– Майкл Шеннон из «Моего сына» напоминает о героях ваших ранних фильмов…

– О да, он новый член той семьи восхитительных персонажей, в которую входят не только Клаус Кински, но и Бруно С., и Кристиан Бэйл, и даже Николас Кейдж. Благодаря каждому из них возникает та искра, которая чарует публику и раз за разом поражает меня. Хотя я свои фильмы делаю не для себя, а для зрителя: он получит больше, чем я. Впрочем, понятия не имею, что именно он получит.

– Вы довольно необычно работаете с музыкой. В «Мой сын, мой сын, что ты натворил» вместо того, чтобы вызывать у публики предсказуемую эмоциональную реакцию, она создает постоянный, непрекращающийся фон – подобный, скажем, звукам природы или дорожного движения. Она будто работает напрямую с подсознанием, ее вскоре перестаешь замечать…

– Музыка крайне важна для восприятия всех моих фильмов, не только этого. Но Эрнст Рейсегер – потрясающий композитор, я считаю его абсолютным гением, и он уже писал саундтреки для нескольких моих последних работ. Он голландец, я познакомился с ним в одном из путешествий по Европе. Склоняю голову перед его изобретательностью и талантом. Тот эффект, о котором вы говорите, – всецело его заслуга. Одно из самых сильных впечатлений за все время работы над картиной – запись оригинальной музыки в помещении старой лютеранской церкви в Голландии. Я знаю, мой фильм очень странный; все благодаря Эрнсту.

– Музыка в результате оказывается более эффективным инструментом воздействия, чем спецэффекты или жестокие и кровавые эпизоды… Да?

– Я не люблю физическое насилие, в том числе на экране. Не хочу, чтобы в моих фильмах были показаны подробности преступлений, не хочу видеть насилия против детей или изнасилований женщин. Меня это отталкивает и как режиссера, и как зрителя. В «Моем сыне…» нет кровавых топоров, как в американских хоррорах. Но когда герой оставляет на ветвях дерева, как в корзине, свой баскетбольный мяч, когда он отдает рюкзак, набитый личными вещами, первому встречному, лично мне очень страшно. Даже не знаю почему.

– Может, потому, что история в вашем фильме рассказана реальная?

– Осторожней обращайтесь с этим термином – «реальный». У нас уже и «реалити-ТВ», и виртуальная реальность на повестке дня! Еще труднее понять, что такое «истина». В моих фильмах даже документальные съемки превращаются в запечатленные сны. Я ищу то, что скрыто за фактами. То, что глубже и сложнее реальности, дает нам скрытый свет. Тогда и возникает ощущение истинности, которое передается публике – каждому зрителю по отдельности, и ни один не выразит этих таинственных чувств словами. Истину каждый открывает сам, я же просто рассказываю интересные истории.

– Не выдуманные, однако.

– Да. В основе «Моего сына…» – реальное убийство, и я встречался с человеком, который убил свою мать. Он провел в психушке полтора года, после чего его признали психически нормальным и отдали под суд – однако я его видел и могу вас уверить: нормальным он не был. Он действительно был актером, игравшим Ореста в софокловской пьесе, и так увлекся ролью, что коллеги испугались – не убил бы он партнершу прямо на сцене. Его уволили. Тогда он пошел домой и убил собственную мать. Увлекся игрой. А я не хотел ему уподобляться, старался держаться от него подальше. Был такой момент: я съездил в его дом – а жил он в трейлере, в Калифорнии, – и обнаружил на стене рядом с распятием постер моего фильма «Агирре, гнев божий». Тут у меня мурашки по телу пошли. В такие секунды чувствуешь, что можешь оказаться следующей мишенью убийцы. Со мной такое, кстати, бывало – на мою жизнь покушались. По счастью, безуспешно.

– А вот насчет второй вашей ленты… В ответ на обвинения – дескать, Херцог продался Голливуду – вы неожиданно заявили, что «Плохой лейтенант» – не американский, а баварский фильм. Что вы имели в виду?

– Глобализация убивает региональные культуры. Я покинул родную Германию и живу в Лос-Анджелесе, я снимал кино в Латинской Америке, в Сахаре и Антарктиде, но никогда не терял моей национальной культуры – ее корни для меня по-прежнему важны. Что во мне баварского? Всё. Мой фильм «Фицкаральдо» кроме меня мог бы снять только один человек на Земле: Людвиг Второй, безумный король Баварии. Я преклоняюсь перед этим человеком, который всю жизнь строил сказочные замки.

Статьи по теме:
Спецвыпуск

Риски разделим на всех

ЕАЭС сталкивается с трудностями при попытках гармонизации даже отдельных секторов финансового рынка

Экономика и финансы

Хороший старт, а что на финише?

Рынок онлайн-займов «до зарплаты» становится драйвером развития финансовых технологий. Однако неопределенность намерений регулятора ставит его развитие под вопрос

Казахстанский бизнес

Летная частота

На стагнирующий рынок авиаперевозок выходят новые компании

Тема недели

Под антикоррупционным флагом

С приближением транзита власти отличить антикоррупционную кампанию от столкновения политических группировок становится труднее