Столбик для отметки

Молодые казахстанские писатели пытаются самоидентифицироваться как поколение с помощью своих произведений

Столбик для отметки

В магазине книжечка Юрия Ирка привлекает к себе внимание не совсем обычным внешним видом и оформлением, одновременно и аскетически спартанским, и чуть-чуть снобистским. По формату она напоминает блокнот и листается, соответственно, снизу вверх, зато обложка – пластиковая. В общем, и дешево, и не без претензии – в хорошем смысле (особенно на фоне банального внешнего вида большинства казахстанских изданий).

Юрий Ирк – это, конечно, псевдоним, причем если он (псевдоним) и выполняет какую-то функцию, то явно не конспиративную, поскольку настоящее имя автора указано тут же на копирайте (Юрий Кибалин). Но пусть он останется для нас Юрием Ирком.

В выходных данных издательство не указано, только типография. Другими словами, автор и есть издательство – интересный, между прочим, пример возвращения к самиздату на новом витке технологической и социальной спирали. По словам автора, он имеет возможность постепенно допечатывать тираж по мере того, как расходятся уже имеющиеся в магазине экземпляры (а они, если опять-таки верить автору, постепенно продаются).

Сам-себя-издат

У книги есть свои особенности. Нет издательства – значит, нет профессионального редактора, нет даже корректора. Видимо, г-на Ирка это беспокоило и он предпослал основному тексту «Обращение к редактору». Дескать, не нужен ты мне по причинам принципиального свойства. «Ошибки – злоблудливые вши. И пусть я завшивел, горбат, колюч, языком картавый – все равно – нечего меж строк моих копошиться!» Честно говоря, зря автор беспокоится. Текст у него относительно грамотный. «Злоблудливых вшей», конечно, предостаточно. Но все же их на порядок меньше, чем, скажем, в новых казахстанских учебниках, у которых, как и положено, имеются издатель, корректор и плюс к издательскому редактору еще и научный.

Пример г-на Ирка, пожалуй, достоин изучения. Может быть, за таким сам-себе-издатом будущее? Во всяком случае, для авторов, коммерческих целей не ставящих, но стремящихся к полной независимости от противных дядек и тетек, непрошибаемым заслоном стоящих на пути авторской воли.

Разобравшись с редакторами и корректорами, г-н Ирк обращается к читателю. Видимо, желая быть честным, он сразу перечисляет скверные и хорошие привычки своего героя. О скверных не будем (их нет), а к хорошим относятся курение каннабиса, питие абсента и «публичное цитирование Ч. Буковски и других матов». «Другие маты», по-видимому, это упоминаемые и порой цитируемые Маяковский, Рембо, Г. Миллер, Цвейг, Блейк, Бероуз, Уайльд, Гинзберг, Эллиот, Ницше, Бальзак и Джанни Родари. Пара имен кажутся лишними и вставленными в общий ряд исключительно для смеха, но в целом – все это литераторы знаковые, символизирующие, во-первых, нонконформизм, а во-вторых, вызывающую эксцентричность и творчества, и личной жизни, и вообще взаимоотношений художника с окружающей действительностью.

Вначале было слово

Тут мы как раз подходим к главному вопросу, который волнует лично меня при каждом столкновении с молодыми казахстанскими авторами: какими им эти самые отношения с внешним миром и, в первую очередь с читателем, представляются? Ну, предположим, пишут они оттого, что не писать не могут. Но зачем публикуются? И почему не ограничиваются Инетом? Отчего им непременно хочется овеществить свои фантазии в книжном виде?

Диалог г-на Ирка (или его героя) с читателем начинается с… э-э-э… с того самого сакраментального русского слова из трех букв. И это слово отнюдь не Бог. Лет тридцать назад это было бы, пожалуй, сверхэксцентрично. Сегодня – чуть ли не банально.

Но надо быть справедливым к г-ну Ирку. Его текст (я не люблю слово «текст», нынче почти полностью вытеснившее жанровые обозначения, но ни повестью, ни рассказом «Нацию мечтателей» назвать нельзя) в смысле связности и хотя бы обозначенной попытки сколько-нибудь психологически мотивировать поступки персонажей выгодно отличается от опусов его сверстников. Кроме того, по страницам книжки рассыпано десятка полтора неплохих острот, относительно которых, впрочем, я не уверен, принадлежат ли они самому автору или почерпнуты из поколенческого фольклора:

«А меня вчера сбила машина. – Протараторила она деликатно и едко, словно была Леонидом Парфеновым» – эта с претензией на некоторый интеллектуализм, а вот – нарочито-дурковатая: «У Кэт есть одна черта характера, которая не может не задеть подсознание – это ее сиськи».

Молодые волки

Все остальное, к сожалению, достаточно типично. Сюжет сводится к тому, что персонажи курят (глотают, нюхают) канабис (таблетки, растворы), пьют абсент (водку, пиво), «публично цитируют Ч. Буковски и другие маты», а также занимаются сексом в малоприспособленных для этого местах. Кроме того, они склонны не то к реальному, не то к виртуальному суициду – то и дело сигают с многоэтажек, вскрывают себе вены, вешаются (предпочтительно у детских площадок) или бросаются под автомобили (предпочтительно мусоровозы или свадебные кортежи). На бэк-граунде, видимо «для оживляжу», бегают Белый Кролик (честно говоря, так и не понятая мной отсылка к Кэрроллу) и какой-то маньяк. Автор не пытается объяснить, в чем причина глубокого и, видимо, мучительного разлада персонажей с окружающей действительностью. Костлявая рука голода вроде бы за горло не схватила. С другой стороны, бездуховное общество тотального потребления тоже пока не успело надоесть, да и не построено толком. Кстати, почему-то тексты, повествующие об этом разладе, в массовом порядке расплодились (в Казахстане) именно в благополучные годы нефтяного пузыря. Тут на поверхности плавают два объяснения – псевдорациональное и псевдоидеальное. Первое: разлад был всегда, но трудно было наскрести денег на публикацию своих рефлексий по его поводу. Второе: нисколько нами не заслуженное нефтяное благополучие и ощущение его непрочности породили у наиболее совестливой части молодежи одновременно и чувство вины, и предчувствие неизбежного бага-бум, что и сублимировалось в тексты о горестной жизни наркозависимых.

Отчасти, наверное, оба эти объяснения справедливы. Но (как в таких случаях и бывает) мне больше нравится третье. Ведь не случайно же г-н Ирк в первую очередь обратился к читателю с тем самым сакраментальным Словом. Это не оскорбление. Потому что на самом деле никаких взаимоотношений с читателем и не выстраивается. Как не подразумевается и читатель (в традиционном смысле). И весь сыр-бор (текст) затеян не для того, чтобы рассказать занимательную историю или что-то кому-то растолковать. Текст в данном случае просто способ послать и самому себе, и во внешний мир некий сигнал. Отметиться – причем в самом прямом, биологическом смысле слова.

Вот подрастает новое поколение волчат. Они чувствуют себя уже не щенками, не стригунками, а самцами. На место Акелы еще не посягают, но о своих правах на часть добычи уже хотят заявить.

Поколение молодых людей, которое несколько лет назад было социально пассивным и безголосым, подросло, чуть-чуть заматерело и начало метить территорию. Метят они ее повсюду, куда только могут проникнуть, – в сети, в искусстве, в кино. Кому где ловчее. Литература, кино, ТВ и даже сеть важны им не сами по себе, а просто как столбики для соответствующих меток. Люди постарше недоумевают: к чему все эти «другие маты», наркотики, мусоровозы, Белые кролики и маньяки-убийцы? Они ищут эстетическое оправдание или хотя бы логическое объяснение. А их нет. Тут не эстетика и не логика – тут биология. Мы пришли, мы здесь, мы вот такие, вот наш код, по которому вы можете нас опознать, а главное – по которому мы сами друг друга опознаем.

Развитие казахстанского содержания

Во всем этом нет ничего нового. Герой Пушкина, Владимир Ленский, как и все его сверстники, носил «кудри черные до плеч» и «писал темно и вяло, что романтизмом мы зовем» тоже не для читателей, которых у него, кроме Ольги Лариной (Татьяна и Онегин – уже сомнительно), не было, а для регистрации своего существования, для биологической самоидентификации поколения. Ту же функцию в пятидесятые годы прошлого столетия выполняли саксофон и Дюк Эллингтон, в шестидесятые – гитара и Битлз, в семидесятые – джинсы и кассетники. А в наше время – «Буковски и другие маты». Подбежал к столбику представитель поколения, понюхал – ага! Тут свои! Оставил собственную метку и дальше побежал. Честно говоря, и Буковски, и «маты», и наркоту в соседней России молодежь отстреляла еще в девяностые. Сейчас там в ходу другие метки. Но до нас все докатывается с опозданием на несколько лет и в упрощенно-провинциальной упаковке. Поэтому большой надежды на то, что из этих кодов и меток в Казахстане родятся сколько-нибудь заметные литературные явления, что количество перейдет в качество, как это все-таки случилось в России, – нет. Глядишь, если не к 2015-му мы доживем до текстов о продажном телевидении, о заговоре подлых пиарщиков и тому подобной импортозамещающей продукции «от отечественного производителя». Но и это будут не романы, не повести, не рассказы, а тексты – то есть столбики, на которых отметится уже другое поколение мальчиков и девочек.

Статьи по теме:
Казахстан

От практики к теории

Состоялась презентация книги «Общая теория управления», первого отечественного опыта построения теории менеджмента

Тема недели

Из огня да в колею

Итоги и ключевые тренды 1991–2016‑го, которые будут влиять на Казахстан в 2017–2041‑м

Казахстан

Не победить, а минимизировать

В Казахстане бизнес-сообщество призывают активнее включиться в борьбу с коррупцией, но начать эту борьбу предлагают с самих себя

Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности