Пределы интеграции

Греческий кризис показал, насколько уязвима нынешняя модель евроинтеграции. Евросоюз должен стать политически более монолитным, но готовы ли к этому европейские народы?

Пределы интеграции

Более тридцати лет назад американский дипломат Генри Киссинджер спросил, есть ли у «Европы» телефон. Крылатая фраза затронула европейские души. По мере развития процессов интеграции «в ответ» американцу политики и журналисты называли все новые и новые телефонные номера «Европы» — президента Евросовета, председателя Еврокомиссии, Высокого представителя ЕС по внешней политике...

Самыми надежными считались номера «финансовой» Европы — президента Европейского центрального банка и председателя еврогруппы. Валютный союз казался бесспорным успехом Евросоюза. Но в то же время — это знали эксперты — был его слабым местом. В нем сконцентрировалась вся порочная философия, которой руководствовался ЕС последние двадцать лет и которую в сжатой форме отражали знаменитые слова Жака Делора: «Европа как велосипед. Остановишься — упадешь». Нужно было лететь вперед: сначала — чтобы геополитически закрепить кажущуюся победу в холодной войне, затем — чтобы противостоять глобализации, самому стать global player. Головокружительные по сравнению с прошлыми десятилетиями темпы интеграции (Маастрихт, Амстердам, Ницца) в сочетании с беспримерным территориальным рывком на восток Европы породили неоправданную эйфорию элит.

Конечная цель победного марша не уточнялась, поскольку единства в этом вопросе не было. Будь то «федеративное государство Европы», «федерация европейских государств», «государство государств и народов» — над этим ломали голову идеологи, обслуживающие процессы интеграции, а стратеги двигали ЕС вперед под скромным лозунгом о «все теснее сплачивающемся союзе». Для совсем тесного сплочения был разработан 485-страничный «Договор о конституции для Европы», заменивший собой все предыдущие договоры. Помпезно принятому, захваленному с высоких трибун документу не удалось показать себя в деле — летом 2005 года он пал жертвой плебисцитов. Французское «нон» и нидерландское «нее» положили конец фанфарному маршу «победителей» и открыли фазу «раздумий», результатом которых стал Лиссабонский договор. Документ, регулирующий работу институтов в Европе 27 государств, явился в политический мир скромно, завышенными амбициями не обладал — и был, хоть и не без проблем, принят в конце 2009 года. Расширившаяся Европа могла наконец передохнуть и заняться тем, о чем давно мечталось: внешней политикой. И тут грянула греческая трагедия.

Нельзя, но надо

Эскалация финансового кризиса в Греции и масштабы, которые он приобрел, показали неизбежность дальнейших реформ европейских институтов, причем в тех секторах, которые официально считались самыми стабильными.

Единая валюта — цемент, скрепляющий экономики стран еврозоны, основа, на которой предполагалось возвести здание единой Европы. В то же время создатели европейской конституции и, позже, Лиссабонского договора вопросам финансовой политики особого внимания не уделили. Подразумевалось, что Пакт стабильности обеспечивает силу единой валюты, что евро уже функционирует и что он — успех. И в то же время все знали, какими проблемами нагружен валютный союз.

Главный порок, определивший его судьбу, не был специфически валютной проблемой — он был изначально присущ ЕС. Оставить слабые средиземноморские страны за пределами валютного клуба с экономической точки зрения было необходимо, а с политической — нельзя. Принимая из политических соображений в валютный союз Бельгию и Италию, с их высокими задолженностями, сложно было отказать Греции, хотя все знали, что инфляцию она занизила искусственными мерами, и Европейский центральный банк предупреждал, что долго ей на этом уровне не удержаться.

Низкая инфляция, низкие процентные ставки, низкий дефицит (не более 3%) — все эти меры, необходимые для стабильности евро, во многом были обусловлены политическими мотивами: члены еврозоны должны были показать, что они способны осуществить необходимые реформы. На деле же Пакт стабильности неоднократно нарушался, в том числе его вдохновителями — Францией и Германией. Фактическое нарушение только что принятого Лиссабонского договора, а точнее, статьи 125 Договора о порядке работы ЕС, запрещающей во имя сохранения стабильности евро и предотвращения «перераспределительного союза» финансовую взаимовыручку в рамках еврозоны (так называемая No-bail-out Klausel), тоже совершается больше из политических, чем из экономических соображений.

Твердая единая валюта имеет для Европы не только экономическое, но и политическое, символическое значение. Неудивительно, что председатель Еврокомиссии Жозе Мануэль Баррозу потребовал спасения евро любой ценой. Брюссель нашел формальную возможность обойти статью 125 — Греции помогут на основании 122-й статьи того же договора, разрешающей Евросоюзу оказывать задолжавшей стране финансовую поддержку «в случае природных катастроф и других чрезвычайных, не зависящих от нее ситуаций». Такой чрезвычайной ситуацией и сочли действия международных спекулянтов, использовавших тяжелое положение Греции для массированной атаки на евро.

Экономическое правительство

Из Евросоюза зазвучали непривычные слова о необходимости «политического контроля над рынками», пошли обвинения в адрес англоязычных «независимых рейтинговых агентств», раздувших панику на рынках и облегчивших игру на понижение евро. Сформировалась идея создания «независимой европейской рейтинговой организации» (Гидо Вестервелле).

Приняв 9 мая решение о создании стабилизационного резервного фонда, задачей которого будет предотвращение дальнейших спекуляций против евро, Евросоюз фактически признал, что финансовый кризис в Греции — лишь следствие системного кризиса всего валютного союза, объединяющего страны с различными типами экономик и принципиально различными подходами к бюджетной политике. Объем фонда запланирован в размере 750 млрд евро, из них 500 млрд придется на долю Евросоюза, причем 60 млрд — это резервные средства Еврокомиссии (из которых по ст. 122 и будет оказан первый платеж Греции), а 440 млрд — кредиты, которые страны ЕС в случае необходимости предоставят друг другу на двусторонней основе. Оставшиеся 250 млрд выделит МВФ. Еще одна мера, выходящая за пределы нынешних европейских нормативов, — Европейский центробанк для предотвращения новых международных спекуляций теперь обязан выкупать государственные займы тяжко задолжавших стран ЕС.

С точки зрения экономистов, стабильность единой валюты можно обеспечить лишь путем дальнейшего углубления интеграции. Стабилизационный фонд многие рассматривают как первый шаг на пути создания «европейского экономического правительства». С другой стороны, у Германии и Франции настолько различные представления о «правильной» экономической политике, что уместить их под крышей одного правительства, скорее всего, не удастся. Неизвестно, готовы ли страны Европы терпеть вмешательство европейских институтов в дела национальных парламентов, готовы ли будут эти парламенты во имя успехов валютного союза поступиться теми правами, которые дал им Лиссабонский договор (не случайно названный «договором парламентов»). И наконец, реформа Лиссабонского договора повлечет за собой очередной процесс ратификации, а в Германии, несомненно, очередные иски в Конституционный суд, который лишь год назад в своем решении по Лиссабонскому договору выступил против постепенного «огосударствления» Евросоюза и подчеркнул независимость бундестага.

Нет единства

Кризис, начавшийся с локальных финансовых проблем в Греции, стал политическим испытанием для всего Евросоюза. Достаточно взглянуть на широчайший спектр решений, предложенных в различных странах для его преодоления, — начиная с призывов к безоговорочной солидарности и заканчивая предложениями усилить санкции против нарушителей стабильности, позволить ЕС вмешиваться в национальную бюджетную политику, разработать механизмы банкротства в рамках еврозоны, установить процедуры исключения из валютного союза или же вообще ввести новый «северный евро» для успешных европейских стран.

Евросоюз претендует на политическое единство — и это в условиях, когда даже экономическая интеграция снова и снова буксует из-за различий в исторически сложившейся политической культуре его стран, из-за различных внешнеполитических приоритетов стран «европейского ядра». Вопреки ожиданиям евро не оказал дисциплинирующего воздействия на «южных» членов валютного клуба, не превратил греков в немцев. И не оправдал надежд греков, полагавших, что их экономика оздоровится уже от одного факта участия в престижном валютном клубе. Есть над чем поразмыслить некоторым постсоветским странам, еще недавно в полный голос изъявлявшим желание «стоять у границ ЕС и стучать до тех пор, пока нам не откроют».

Призраки прошлого и новые вызовы

Интересно, как быстро в ходе кризиса ожил старый, казавшийся навсегда преодоленным «образ врага»: твердая позиция Германии в вопросах помощи Греции, ее требование штрафных санкций по отношению к нарушителям вызвали у греков неприязнь к немцам, вплоть до утверждений, что Германия со Второй мировой войны еще не выплатила им своих репараций. В Германии же, где Ангела Меркель старается убедить своих соотечественников, что в нынешней, изменившейся по сравнению с началом года ситуации, помогая Греции и стабилизируя евро, они защитят и немецкие деньги, растет недовольство «перераспределительным союзом».

Разумеется, канцлер права: немецкие банки так же повязаны греческим кризисом, как и остальные европейцы, и в случае падения Греции немецкому правительству пришлось бы изыскивать немалые средства для спасения своих банков и своей экономики. И тем не менее в обществе господствует убеждение, что немцы проявили достаточно солидарности с Европой, во имя евро отказавшись от своей твердой валюты.

В ответ на упреки европейских СМИ, сравнивающих Меркель с «жадной швабкой», авторитетная газета Frankfurter Allgemeine Zeitung отвечает более чем резко: «Создание “трубопровода”, по которому — ради сохранения фикции экономического и валютного союза — каждую пару лет в южную часть ЕС будут перекачиваться десятки миллиардов, в Германии политического большинства не найдет... Не только Франции, но и другим следовало бы помнить, что жадная швабская домохозяйка — еще не самое ужасное, что может прийти в Европу из Германии» (FAZ от 7 мая).

Кризис затронул основы ЕС — это заметно по усилившимся в обществе дискуссиям о целях Евросоюза, о его предназначении, о его возможностях и границах. Поколению, помнящему войну, нет необходимости объяснять, зачем нужно единство Европы, — для молодых же, выросших в интегрирующейся Европе, пользующихся удобствами безвизового режима и единой валюты и в то же время критикующих «брюссельского монстра», европейскую идею приходится обосновывать заново.

Европейские политики призывают свои народы не забывать, что в основе ЕС лежит идея мира. «Нужно думать не о том, сколько нам стоит Европа, а о том, что мы готовы отдать за нее», — говорят они. Однако самим европейским стратегам придется уяснить, что времена победных маршей ушли в прошлое. Последнее десятилетие ЕС бежал вперед, не уяснив ни своей политической природы, ни своих географических пределов, ни чем он хочет стать, ни зачем он такой вообще нужен. Нынешний кризис еврозоны — предупреждение. ЕС не может, да и не должен сохранять темп, взятый в 1990-х, в эйфории «победы в холодной войне».

Углубление интеграции не сочетается с расширением, особенно если экономические и культурные различия между членами становятся все сильнее, а провозглашенная цель «все более тесного союза» неприятна все большему количеству стран. На очереди — политика постепенной консолидации, сохранение и улучшение достигнутого, исправление ошибок. Если этого не случится, то в следующем кризисе Евросоюзу уже придется думать не о том, чем он хочет быть, а о том, что из него стало.

Бонн