Внешние причины внутренних проблем

В условиях слабого государства афганские проблемы придется решать внешним игрокам

Внешние причины внутренних проблем

В мае ситуация в Афганистане стала предметом обсуждения на международных встречах различного уровня и формата. Президент страны Хамид Карзай побывал с визитом в США. Несмотря на то что отношения между Кабулом и Вашингтоном потеплели со времен скандальных президентских выборов в Афганистане, Соединенные Штаты в очередной раз убедились в том, что в плане Барака Обамы по передаче контроля над страной афганской власти отсутствует один, но очень важный элемент. В сегодняшнем Афганистане государственной власти фактически нет. Министр иностранных дел Казахстана и действующий председатель ОБСЕ Канат Саудабаев побывал с визитом в Кабуле. Он заявил, что афганская проблематика «может стать одним из важнейших элементов содержательного наполнения планируемого в этом году саммита ОБСЕ в Астане».

О том, какие процессы происходят в Афганистане и какие последствия может иметь подключение иностранных государств к решению афганских проблем, нашему журналу рассказал известный эксперт по Афганистану Александр Князев, консультант Института политических решений (Алматы).

— Александр, как вы оцениваете ситуацию в Афганистане? На президентские выборы смотрели как на тест для афганской государственности и афганского руководства. Каковы результаты теста?

— Мне кажется, что на выборы смотрели немножко по-другому. И в подготовке выборов, и в их проведении был заметен декоративный компонент. Зная состояние афганского общества и представляя себе уровень организации выборов, особенно в южных регионах, где живет кочевое и полукочевое пуштунское население, а в районе афгано-пакистанской границы у жителей нет фиксированного гражданства, я не могу поверить в то, что выборы рассматривались всерьез. Одна из претензий к результатам выборов — как последних, так и предыдущих — связана с тем, что эти кочующие по обе стороны границы люди могут в день выборов появиться в Афганистане. А их десятки, может быть, сотни тысяч.

В апреле прошлого года я был свидетелем начала предвыборной кампании соперника Хамида Карзая — Абдуллы Абдуллы. Уже тогда было ясно, что победитель будет определяться внешней поддержкой и наличием адмресурса. Поэтому выборы носили оттенок дежурного мероприятия с вполне предсказуемым результатом.

— Со времени выборов что-то изменилось в Афганистане?

— Да. Самое главное — в тех кругах, которые курируют полуизбранного, полуназначенного президента, появилось понимание того, что нет военного решения проблемы, и активизировались попытки создания некой площадки для диалога с теми социальными группами, которые ассоциируются с талибами. Сегодня многим понятно, что талибы — это своего рода медиасимвол, потому что те, кто подпадает под это определение — а это, пожалуй, большая часть электората — это не тот Талибан, который был в 90-е годы. Это гораздо более широкие слои афганского общества. Хотя остатки того движения с той идеологией тоже входят в эту социальную страту, ее характеристики существенно изменились. Изначально это было движение с однозначными этническими характеристиками, талибы были пуштунами. Сегодня среди борцов с правительством Карзая есть узбекские и таджикские отряды. Определить талиба сложно, днем это мирный дехканин, а ночью он ставит мины или достает свой Калашников и нападает на транспорт или полицейских.

— А руководство Талибана — оно изменилось? Изменился Мулла Омар?

— Единого руководства у талибов нет. Я не знаю, насколько сегодня реален сам Мулла Омар, возможно, он, как и Усама бен Ладен, превратился в медиафигуру. Я могу выделить в движении несколько основных групп, различающихся по составу, своим интересам и мотивам участия в войне.

Самая широкая страта — люди, выступающие против правительства и иностранного военного присутствия, не имеющие никакого отношения к тому движению Талибан, которое мы знали до начала 2000-х годов. Они, как правило, используют асимметричные методы борьбы и в явном виде не проявляют своей оппозиционности. Они не имеют иностранного финансирования.

Есть несколько групп, связанных с иностранными спецслужбами (из Пакистана, Саудовской Аравии, других арабских стран, США, Великобритании). Они имеют частичное внешнее финансирование и частично управляются извне через агентуру спецслужб. Например, Гульбеддин Хекматияр. Его Исламская партия Афганистана изначально создавалась под эгидой межведомственной разведки Пакистана. Думаю, что эти связи никуда не исчезли и, как минимум, общая стратегия действий Хекматияра координируется из Пакистана.

Есть группировки, правда, их немного, которые носят интернациональный характер. Их члены, как правило, не граждане Афганистана. Это узбеки, уйгуры, арабы, пакистанцы.

— Уйгуры из каких стран?

— Из Синьцзяна. Их не так уж много, но, возвращаясь в Китай, они становятся лидерами в уйгурском сепаратистском движении. Это было и в 90-е годы, сохраняется и сейчас. Так вот, деятельность этих группировок полностью координируется из-за рубежа. Одна из главных их функций — оправдывать военное присутствие американцев и их союзников. Они составляют не более пяти процентов от всех тех, кого мы сегодня называем талибами.

Между всеми этими группировками нет четкой координации, они действуют спонтанно, несогласованно. Но в предвыборный период они начинают действовать если не согласованно, то, по крайней мере, одновременно, что приводит к резкому росту вооруженной активности. Словом, талибы сегодня представляют собой типичную сетевую структуру, отдельные элементы которой могут действовать и самостоятельно, и согласованно с другими элементами.

Геополитические цели и транспортные средства

— Вы сказали, что американцы и их союзники пришли к выводу, что силового решения афганского вопроса нет. Для чего им тогда требуется оправдание своего военного присутствия?

— Здесь, пожалуй, требуется пояснение. Я считаю, что появление в Афганистане американских войск вообще не преследовало такую цель, как борьба с терроризмом. Связь между терактами в США 11 сентября и Афганистаном (территорией этой страны или афганскими гражданами) так и не доказана, да никто, похоже, и не утруждает себя поисками доказательств. Цель, на мой взгляд, — военное присутствие в стратегически важном регионе.

Пусть американцы не контролируют всю страну, но их военные базы в Баграме, Кандагаре стали элементами той сети, которой сегодня покрыта большая часть земного шара и которая позволяет США перебрасывать свои войска едва ли не в любую точку в очень сжатые сроки. Американцы сегодня имеют самые лучшие в мире воздушно-транспортные средства. Поэтому взят курс на сокращение численности военного контингента на американских базах, главное — инфраструктура, наличие аэродромов, позволяющих в любой момент перебросить войска. Это относится не только к Афганистану, но и к Киргизии, и к каким-то договоренностям с Казахстаном, Узбекистаном и Таджикистаном об использовании аэродромов этих стран. Вполне вероятно, что эти точки никогда не будут использованы. Трудно представить себе использование аэродромов в Центральной Азии в ситуации военного конфликта США с Китаем или Россией. Но как средство военно-политического давления, средство отвлечения ресурсов этих стран на военные контрмеры они уже работают. Именно для этого и нужны военные базы в Манасе и Баграме. При этом хаотизация окружающего пространства, например, в том же Афганистане нисколько не затрагивает американские геополитические интересы. База выступает самодостаточным и почти изолированным от окружающего мира элементом. Я бы провел аналогию с российскими пограничными заставами на Памире во время гражданской войны в Таджикистане, которые уже не охраняли границу, они защищали сами себя, а снабжение осуществлялось по воздуху.

Можно проанализировать атаки на воздушную технику американцев и союзников в Афганистане. Транспортных самолетов среди сбитых нет. Талибы сбивают преимущественно вертолеты, беспилотные самолеты — тех, кто участвует в военных операциях. А транспортники летают на высотах, недоступных талибам. Поэтому снабжение баз может осуществляться даже в условиях контроля талибов над территорией страны.

При этом сами военные действия требуют ресурсов — людских, финансовых, которые сокращаются, особенно в условиях кризиса. В Европе растет недовольство войной. Поэтому есть необходимость выйти из широкомасштабной и затратной военной операции, но в то же время есть необходимость сохранить свое присутствие.

— Присутствие американское, а не натовское…

— Да, конечно. Часто при описании ситуации в Афганистане возникает путаница, особенно когда говорят про боевые действия на основании мандата ООН. По мандату ООН действуют международные силы содействия безопасности (ISAF). Параллельно силами американцев ведется операция «Несокрушимая свобода». Международная часть — ISAF будет, я думаю, быстро сворачиваться. Тем более что каждый раз, когда в сентябре Сов­без ООН рассматривает вопрос о продлении мандата, встает вопрос о целесообразности иностранного военного присутствия. Ведь уровень угроз, связанных с Афганистаном, не уменьшается, особенно для его соседей по региону.

— Вы можете конкретизировать?

— Ну, если быть точным, речь идет о наркотиках. Все прочие угрозы или незначительны, или легко устранимы, или просто надуманы. Возьмем интернациональные группы. Там есть узбеки, таджики, уйгуры, даже казахи, но они не представляют серьезную угрозу национальной безопасности Казахстана, Узбекистана или Таджикистана. Во всяком случае, местные спецслужбы в состоянии с ней справиться. А наркотики — более масштабная угроза.

— Что касается центральноазиатских стран, то какие действия, на ваш взгляд, адекватны угрозам, исходящим из Афганистана?

— Только две страны в регионе имеют потенциал для воздействия на ситуацию в Афганистане — Казахстан и Узбекистан. Таджикистан и Киргизия слишком бедны и слабы политически. Про Туркмению вообще лучше промолчать.

В каких направлениях возможно воздействовать на ситуацию? Во-первых, содействие межафганскому переговорному процессу. Во-вторых, участие в восстановлении экономики и социальной сферы. Вклад Казахстана и Узбекистана невелик, но реален, плоды экономического сотрудничества заметны. Я не могу не отметить активность казахстанского посольства в Кабуле в последние годы. Мне во время поездок в Афганистан доводилось видеть работу казахстанских бизнесменов. Это не какие-то крупномасштабные проекты общеафганского значения, но на уровне отдельных провинций сделано немало. Создание рабочих мест, перевод людей из состояния войны как способа существования или наркопроизводства в сферу мирной жизни, мирного труда — все это очень важно.

Есть хороший пример в советской истории. В 1929 году остатки разбитых басмачей ушли на территорию Афганистана, где получили поддержку у своих соплеменников — туркмен, узбеков. С территории Афганистана они совершали рейды на советскую территорию, граница тогда почти не охранялась. Тогда в ЦК ВКП (б) было принято решение о развитии приграничной торговли с Афганистаном. Афганские туркмены, которые выращивали каракулевых овец, пошли на специально созданные на границе советские закупочные пункты, почувствовали выгоду от торговли. И тогда поддержка басмаческих групп стала быстро снижаться.

Я думаю, что и сегодня самое лучшее, что могут сделать страны Центральной Азии — это участвовать в экономических проектах на территории Северного Афганистана, создавая своего рода буферную зону благоприятных отношений с афганцами. Жители приграничных провинций должны осознать преимущества мирной жизни, неопиумной экономики.

Другой компонент нашего участия — создание условий и запуск процесса вывода иностранных войск из Афганистана, поскольку иностранное военное присутствие — главный раздражающий фактор, катализатор конфликта внутри страны. Главная причина существования повстанцев сегодня — это иностранные войска.

Кроме того, наши страны могли бы участвовать в организации переговорного процесса с талибами. Американцы делают это, но они выбирают в основном те группы, которые как-то связаны с правящей элитой в Кабуле, тех, с кем легче найти общий язык. Это тоже нужно, но такой процесс не носит всеобъемлющего, общенационального характера. А можно попытаться запустить переговорный процесс в формате «6+2», который, на мой взгляд, вяло, но в целом успешно шел при талибах до 2001 года. То есть страны-соседи, а также Россия и США выступали бы в качестве внешних гарантов национального примирения. Если коротко охарактеризовать ситуацию в Афганистане — это гражданская война с сильным этническим компонентом, отягощенная внешним вмешательством. Поэтому надо прежде всего убрать внешнее вмешательство, поменять военное присутствие на посредническую работу дипломатических ведомств и спецслужб. Нужно вести переговоры с полевыми командирами, лидерами племен, вовлекая в переговоры провинцию за провинцией, добиваясь компромисса и мира.

Война как бизнес

[inc pk='1478' service='media']

— Один американский эксперт сказал: талибы набирают популярность у афганцев не там, где нет власти, наоборот, чиновники правительства Карзая своими действиями, своей тотальной коррумпированностью обеспечивают рост популярности талибов.

— Так ведь нужно работать не только с антиправительственными группировками, нужно работать и с правительством. Исторически Афганистан — децентрализованное государство. Региональные противоречия там зачастую острее этнических. Общая идентичность такая — во-первых, я афганец, мусульманин, а потом уже начинается идентичность региональная — гератский, кандагарский… Я был свидетелем того, что происходит, когда губернатором провинции Бадахшан назначается выходец из провинции Баглан. Кроме того, распространена коррумпированность государственных чиновников, они активно вовлечены в наркотрафик. Поэтому в обществе есть запрос на справедливость и порядок. В свое время афганцы по всей стране, не только пуштуны, приветствовали приход талибов, потому что на фоне непрекращающихся конфликтов между различными группировками моджахедов, когда Раббани воевал с Хекматияром, то есть премьер воевал с президентом, они олицетворяли порядок и справедливость. Это уже после взятия Кабула и начала репрессий против городского населения, не склонного к строгому соблюдению законов шариата, возникло сопротивление талибам. А до того их встречали с цветами. Мне кажется, что сегодня складывается схожая ситуация. Все ожидания, которые связывались когда-то с правительством Карзая, себя не оправдали. Власть на местах неэффективная и коррумпированная, чуждая местному населению.

Возникло такое понятие, как талиб по найму. Люди вступают в группу моджахедов и идут воевать на несколько дней, чтобы заработать денег, потом возвращаются домой и вновь становятся лояльными гражданами. Как и в случае с наркотрафиком, люди рассматривают партизанскую войну как возможность заработать. У них порой просто нет альтернативы криминальному заработку.

Кстати, когда говорят, что наркотики — основа афганской экономики, часто забывают добавить, что в производстве наркотиков занято не более 10% афганцев. А среди остальных 90% жителей многие не имеют постоянной работы и надежных источников дохода. Поэтому война становится бизнесом.

— Можно ли говорить об афганской нации как о реальности или это всего лишь символ?

— Афганская нация как гражданская нация находится в процессе формирования, причем события времен холодной войны этот процесс приостановили. Но несмотря на это, если заговорить с образованными афганцами о возможности раздела страны, например, на пуштунскую и таджикско-узбекскую части, то все они будут против этого. Афганцы осознают себя гражданами страны именно в современных границах, какими бы спорными они ни выглядели в исторической ретроспективе. Другое дело, что внутри страны уже начинается деление, и этническое, и региональное.

Когда из страны выводились советские войска, рассматривался вопрос о федеральном устройстве страны. Но надо сказать, что деление на пуштунский юг и непуштунский север очень условно, например, в Кандагаре, сердце Пуштунистана, живет немало таджиков и хазарейцев-шиитов. По этническому признаку разделить страну невозможно.

Более реальным мне представляется раздел страны на административные единицы по уровню развития и религиозным настроениям. Это как различие между американскими штатами — есть более консервативные, есть более либеральные.

Афганские сценарии

— Вам, наверное, приходилось читать сценарии, в которых описывается появление на карте мира такого государства, как Пуштунистан…

— Да, в США и Европе популярны такие сценарии — Пуштунистан, Курдистан… Но пуштунская элита, оказавшаяся в Пакистане, давно интегрирована в пакистанский бизнес, в государственные структуры, ее интересы связаны с Исламабадом, а не с Кабулом. Думаю, что если сценарий создания единого пуштунского государства и будет реализован, то только насильственным путем. Как это происходило в Югославии, например. Несмотря на так называемые естественные границы этого Пуштунистана, например Гиндукуш, сегодня процесс его оформления в государство был бы противоестественным. Такое государство могло бы появиться до 1947 года, до создания Пакистана.

— Для описания ситуации в Киргизии эксперты часто используют выражение «афганский сценарий». Вы тоже употребляли этот термин после первой киргизской революции. Что это за сценарий?

— В крайнем виде афганский сценарий — это гражданская война. Условия для него есть. Это слабость государственной власти, высокая значимость регионализма, отсутствие общей идентичности, как гражданской, так и внутриэтнической. На киргизах как титульном этносе губительно сказались социально-экономические эксперименты советской власти. Переход от кочевого к оседлому образу жизни был очень болезненным. Процесс формирования гражданской нации еще не начинался. А после распада Советского Союза и двух переворотов государственная власть утратила свою сакральность. Сегодняшнюю Киргизию можно сравнить с Афганистаном времен апрельской революции в конце семидесятых. Только внешние условия другие. Во времена холодной войны Афганистан стал ареной борьбы интересов СССР и США, а относительно Киргизии у ведущих мировых держав есть общее понимание ситуации, есть заинтересованность в снижении уровня конфликтности. Поэтому я считаю, что у Киргизии есть шанс избежать «афганского сценария».

Статьи по теме:
Спецвыпуск

Бремя управлять деньгами

Замедление экономики разводит все дальше банки и реальный сектор

Бизнес и финансы

Номер с дворецким

Карта столичных гостиниц пополнилась новым объектом

Тема недели

От чуда на Хангане — к чуду на Ишиме

Как корейский опыт повышения производительности может пригодиться Казахстану?

Тема недели

Доктор Производительность

Рост производительности труда — главная цель, вокруг которой можно было бы построить программу роста национальной экономики