Дамские пазлы

Созданная женщинами малая проза передает во фрагментах целое и улавливает сложное в простом

Дамские пазлы

Критика, особенно мужская, к женской литературе (не к адресованной домохозяйкам коммерческой писанине какого-нибудь Паоло Коэльо, а непосредственно к женскому творчеству) обычно относится с ­иронией. Эта ирония, к сожалению, зачастую оправданная, разделяется и лучшими литераторами-женщинами, требующими, чтобы их называли не писательницами, но писателями, не поэтессами, но поэтами. Женские любовь к мелочам и нелюбовь к анализу и синтезу действительно являются серьезной помехой при создании произведений эпических и драматических. Есть, впрочем, жанр, в котором особенности женского мировосприятия являются не помехой, а достоинством. Он создан женщиной, женщинами развит, но при том далеко выдаётся за узкие гендерные рамки.

Тест японки

Жила в средневековой Японии придворная дама по имени Киёхара Нагико, более известная по дворцовому прозвищу Сэй-Сёнагон. Никакой особой роли в истории она не сыграла, в личной жизни была несчастна и умерла, как гласит легенда, в нищете. Известность же в потомстве снискала тем, что написала чудесную книгу «Записки у изголовья» — самый совершенный образец женской литературы (причем это тот редчайший случай, когда оба слова — и Женская, и Литература — заслуживают больших букв). О чём эта книжка? Обо всём и ни о чем. Отрывочные наблюдения за эпизодами чужих романов, за птицами, которые ходят по мокрому снегу, за придворными и уличными сценками, впечатления от услышанных или прочитанных стихов, чувства, навеянные увядшим букетиком… В общем, всякая бабская, как говорят мужики, чепуховина.

Загадка Сэй-Сёнагон в том, что хотя она редко обнажает своё личное отношение к тому, о чем пишет, но для каждой «чепуховины» находит слова, неизменно попадающие в цель, заставляющие читателя как бы вместе с автором формулировать в мысли и чувства смутные и неясные образы, которые до того неназванными бродили в душе. В чем-то этот жанр пересекается с женской лирикой, но отличается от него приглушенностью эмоций, как бы исключением автора из того, что он пишет, никакого сравнения, скажем, с цветаевским «вулканом страстей». Разумеется, за тысячу лет у Сёнагон было немало подражательниц и подражателей — кажется, чего проще: подсмотри что-нибудь занятное и опиши более-менее связно. Даже рифмовать не надо уметь. Но это кажущаяся простота — простота формы, которую надо наполнить содержанием. Литераторы мужеска пола решили эту задачу на свой лад — на базе открытых Сёнагон приёмов создали новый жанр, когда из маленьких и вроде бы не связанных друг с другом фрагментиков собираются большие философские пазлы. Так родились «Опавшие листья» и «Мимолетное» Василия Розанова и — наиболее свежий пример — книга Дмитрия Галковского «Бесконечный тупик». Литераторам-женщинам сложнее, они, как правило, на высокую философию не посягают, а предпочитают наполнять обманчиво простенькую форму мимолетных заметок содержанием собственной души, которое либо есть, либо нет — сама простота жанра исключает обман. Пустышка распознаётся мгновенно. В русской литературе из удач последнего времени можно отметить книгу Ирины Дудиной «Пение птиц в положении лёжа». Но, как говорится, много званых, да мало избранных. Тест придуманным Сэй-Сёнагон жанром проходят немногие. Нашей соотечественнице Тамаре Шайкевич-Ильиной это удалось.

Алма-атинская сакура

«Гвоздика на асфальте» (Алматы, «Искандер», 2010) — одно из немногих за последние годы казахстанских изданий на русском языке, которые можно всерьез числить по ведомству литературы. Сразу оговорюсь, что предыдущих книг Шайкевич-Ильиной я не читал, а их, как говорят знающие люди, вышло уже две или три. Те же «знающие люди», кстати, утверждают, что, как ни удивительно, с каждой новой вещью она пишет всё лучше. А удивительно тут вот что: писать Тамара Яковлевна начала после семидесяти.

Случай в литературе, по крайней мере русской, почти уникальный — тут навскидку можно вспомнить разве что Валентина Катаева с его мовизмом. Правда, Катаев знаменит стал ещё в молодости, но что-то (скорее всего, элементарный страх вылететь из обоймы успешных советских авторов) до поры до времени сковывало его творческую свободу. А на склоне лет бояться он перестал и развернулся во всю мощь. Что же касается Тамары Яковлевны, то она, как принято говорить, «состоялась» в совершенно иной профессии. К литературе же имела отношение косвенное: многие её друзья — это известные в 60—70-е годы алма-атинские литераторы. Рискну, впрочем, предположить, что какие-то записи Шайкевич-Ильина вела и прежде и теперь ими пользуется. Но если и так — всё равно история из ряда вон.

Впрочем, настоящая литература и вообще настоящее искусство — это всегда удивительно.

В сборнике «Гвоздика на асфальте» собраны произведения разных жанров. О Сэй-Сёнагон заставляет вспомнить прежде всего первая часть, состоящая из коротеньких «мимолетных» заметок и чуть более пространных «историй за жизнь». Автор не морализирует, не пытается вывести из этих фрагментиков или микроисторий какие-то «нравственные уроки». Вот она жизнь — неказистая, нескладная, да что уж тут поделаешь, какая есть! И всюду — россыпи верных и точных деталей и психологических наблюдений. Вот некоторые из них:

…У немолодой женщины в личном деле невесть откуда появляется запись о никогда не существовавшем пятилетнем сыне. Недоразумение улаживают, запись вычеркивают, а женщина выходит на улицу с чувством сожаления и потери и не знает, кого винить за ошибку — кадровиков или себя…

…Семейная пара возвращается летней ночью из гостей. Перепрыгивали через арык, поскользнулись и упали. Не очень ушиблись, но очень смеялись. Спустя много лет этот случай вспоминается как один из самых счастливых моментов совместной жизни…

Вот запомнившиеся автору чьи-то слова: иметь начальником человека, которого уважаешь, — великое и редкое счастье. Действительно, лучше и проще не скажешь.

[inc pk='1469' service='media']

Или вот, смешное: некий антрополог доказывал, что снежный человек существует. На прямой вопрос старых приятелей, верит ли он в собственные утверждения, отвечает, что и холодильник, и диван, и сервант куплены на гонорары за статьи и книги о снежном человеке, и поэтому покушаться на его существование он теперь не имеет морального права. Я, как мне кажется, тоже был знаком с этим «антропологом», но всегда принимал его поиски неандертальцев за чистую монету. Подслушанная Тамарой Яковлевной шутка позволяет по-иному взглянуть на эту сторону его литературной деятельности. Удовольствие, доставляемое этими авторскими точностью и емкостью, заставляет снисходительнее отнестись к составляющим другую половину книги менее удачным биографическим рассказам и повести.

Любимый город может спать спокойно

«Гвоздика на асфальте» имеет ценность скорее не литературную, а мемуарную или, если угодно, историческую. Ее герои — люди, оставившие весьма заметные следы в литературной жизни Алма-Аты или в истории казахстанского здравоохранения (автор по «основной» профессии врач).

Алма-Ата шестидесятых-семидесятых в последнее время всё более превращается в Атлантиду, тонущую не столько в океанской пучине, сколько в тумане ностальгической идеализации. Уходят из жизни или уезжают из страны те, кто были в ту пору молоды и в наших провинциальных масштабах знамениты. Оставшиеся пишут мемуары, основной лейтмотив которых — о, как молоды и талантливы мы были, но, увы, скверные времена не дали нам явить себя во всей красе… При этом как-то забывается, что времена оказались куда сквернее для Мандельштама и Пастернака, Булгакова и Ахматовой, в конце концов, для нашего «как бы» земляка Домбровского, что им почему-то не помешало.

Не вполне свободна от мифологизации прошлого и Тамара Яковлевна. Дружеские чувства порой мешают ей объективно оценивать литературные масштабы и личностные качества её героев. Но это беда не столь уж и большая. Кстати, справедливости ради отмечу, что меткость наблюдений не изменяет автору и в «крупных формах», так что материала для невесёлых раздумий о поколении навсегда запуганном и замороженном сталинской эпохой в её биографических повестях предостаточно. В конце концов, она пишет не документальные очерки, а художественную прозу. Но у больших прозаических форм свои законы. Мозаичность, мимолетность, мгновенность, которая вкупе с умением видеть сложное в простом составляет основное достоинство её «малых» произведений, не всегда срабатывает, когда требуется из мозаики составить цельный портрет человеческой личности или даже создать определенный тип.

Шайкевич-Ильина, по сути, пишет лирику, хотя и не в стихах, а эпическими приемами владеет слабее. Особенно этот недостаток заметен в самом крупном произведении сборника — повести о Руфи Тамариной. Мне представляется неудачным и несколько фальшивым избранная автором форма не то письма, не то слишком уж патетического монолога, обращенного к героине, которая явно не удерживается на том пьедестале, на который хочет возвести её автор. Но это дело вкуса. Образцом (видимо, подспудным — на подсознательном уровне) послужили «Записки об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской. Не говоря уже о неравновеликости объектов изображения, Чуковской в значительно большей степени удалось сложить из разорванных фрагментов цельный образ поэтессы (или, если угодно, Поэта). А Шайкевич-Ильиной «крупные формы» с неизбежно сопутствующими им изобразительными и композиционными законами даются хуже. Во всяком случае, пока. Говорю об этом без всякой иронии, потому что из эгоистических читательских соображений искренне желаю Тамаре Яковлевне и творческого, и, соответственно, самого что ни на есть буквального долголетия. Тем не менее тот факт, что сравнивать повесть Шайкевич-Ильиной хочется не с писаниями наших литкраеведов, а с заслуженно знаменитой книгой Чуковской, сам по себе говорит о многом. В конечном итоге она пишет не о дюжинных, в масштабах Большой единой русской литературы, провинциальных литераторах Ю. Герте и Р. Тамариной, не о перипетиях личной жизни некогда знаменитых врачей алма-атинских клиник, а о чем-то значительно большем. О том, что жизнь — штука прекрасная, но одновременно довольно грустная. Что разобраться в ней сложно и вряд ли вообще возможно. Что если мир — театр, то нам всем, вне зависимости от личных амбиций и дарований, уготовано в лучшем случае амплуа «кушать подано». Но кому «подано» и кого будут «кушать» — мы никогда не узнаем. А понимание этого приходит слишком поздно. Но, с другой стороны, тем жизнь и прекрасна.

Словом, хорошая книга. И пусть вас не отпугивает несколько претенциозный заголовок «Гвоздика на асфальте» (заставляющий вспомнить пародийные ильф-петровские «цветы на мостовой»). Читать её стоит. Коренным алмаатинцам помимо чисто читательского удовольствия она дает ещё и бонус — наконец-то наш любимый город, через столько лет после Домбровского, как бы невзначай и без нажима, без натужного провинциального патриотизма — просто ­попутно — получил достойное литературное воплощение.

Статьи по теме:
Казахстан

Не победить, а минимизировать

В Казахстане бизнес-сообщество призывают активнее включиться в борьбу с коррупцией, но начать эту борьбу предлагают с самих себя

Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности

Спецвыпуск

Бремя управлять деньгами

Замедление экономики разводит все дальше банки и реальный сектор

Бизнес и финансы

Номер с дворецким

Карта столичных гостиниц пополнилась новым объектом