Они сошлись

Вдохновляясь лаконичностью японской поэзии и принципом минимализма, Юрий Серебрянский сочиняет то ли прозу в стихах, то ли стихи в прозе

Они сошлись

В свет вышла вторая книга молодого алматинского писателя. Как пишут ее издатели, она не является сборником стихотворений. «Рукопись, найденная в затылке» — самодостаточное произведение, над которым долго работали, его нужно читать последовательно, уточняет автор. Это очередное воплощение издательской концепции казахстанских поэтов Равиля Айткалиева и Павла Банникова, выступившего редактором «Рукописи». Произведения должны быть выстроены и оформлены в таком порядке, благодаря которому они обретают композицию и замысел, становятся частями одного целого. В книге должен быть сюжет и линия движения. Сама по себе «Рукопись» небольшая, но разбита на шесть частей. Условно говоря, это карманная книга. Ее приятно держать в руках, она миниатюрна и не займет много места. Да и сами стихи — миниатюры, ритмичные зарисовки, размышления, эпизоды из жизни, игра воображения. Если в 2007 году в издательстве «Искандер» вышел сборник прозы «Мой Караваджо», в который вошли три повести, в этом издании Юрий проявляет себя как мастер малых форм. По образности, лаконичности и ритмичности эти тексты скорее поэзия, чем проза. Сам автор считает это разделение не принципиальным.

Время и место

Поэт не может уйти от собственных переживаний, своих собственных образов и мыслей — основаны ли они на реальных событиях или заимствованы и пропущены через воображение. Он подчеркивает временную удаленность событий. Время находит свое отражение в городской топологии. Через здания, пересечения улиц оно связано с настоящим. Это события не столь отдаленного прошлого — девяностых годов, но уже могут претендовать на то, чтобы остаться в анналах памяти. Это пройденный этап не только в личной истории, но и в истории как города, так и всей страны, где за последние десятилетия изменилось многое. Места, описанные в книге, существуют до сих пор. Некоторых зданий уже нет или в них размещается что-то другое, а улицы сменили свои названия. Чувствуешь, как стремительно прошла целая эпоха. Хотя коллекционеры марок и монет до сих пор собираются в парке им. Горького:

«Каждое воскресное утро мы ездим в парк
Горького.
От нас на девятнадцатом троллейбусе.
Внутри огороженной танцплощадки
коллекционеры.
Мы тоже коллекционеры.
Марки. Космос. Динозавры.
Монеты не интересуют».






Технически книга писалась около трех лет, с 2007 по 2009 год. Оформлялась она в течение последнего года. «Если есть воспоминания, то — из девяностых, остальные стихи написаны, можно сказать, в реальном времени, в настоящем — все это было не так давно. Я только в каких-то стихах акцентировал время. Но есть и такие, которые никак ко времени не привязаны. Например “Национализм”, “Транквилизаторы”, “Абстрактная война”», — утверждает сам автор.

«Все то, к чему мы вместе шли,
И по отдельности когда-нибудь хотели,
Столкнулось в минуты,
сцифровалось в дни,
сцедилось.
Убежало кофейником дождливых воскресений...»




«Япония» начинается как стихотворение на историческую тему, но размывается в настоящее. Речь идет не столько об истории вообще, сколько о личной истории. А это память реального времени, уверен Юрий.

Воспоминания о послевоенной Японии:

сердце мое в огне,
 сердце мое в агонии…
А страх,
все, что вы готовы принять за страх,
Лишь удивление
в детских
больших,
мультипликационных
моих глазах.







Город, оставшийся в воспоминаниях

Последняя, шестая часть «Город, выросший в стеклянного дядьку», кажется, представляет собой воспоминания ребенка, мальчика, находящегося под впечатлением отдельных ярких событий и образов, навсегда врезавшихся в память — огромная океанская рыба в аквариуме, коллекции солдатиков и марок, тушки замороженных кальмаров, появившиеся в фирменном магазине «Океан», и первая перестроечная пиццерия. Последнее стихотворение книги касается декабрьских событий 1986 года, когда автор ходил в пятый класс средней школы. Эти короткие рассказики Юра написал за один вечер: «Мы с Павлом Банниковым поняли, что не хватает заключительного штриха — последней главы, чтобы завершить книгу как произведение. Воспоминания всегда оставались со мной, в моей голове. И я всегда думал, что придумаю по ним что-то — рассказ или повесть. Но тут я сел и написал два коротких рассказа. Потом решил в таком же минималистском ключе записать их все. Это яркие пятна моей памяти — между прозой и стихами». Юрий надеется, что они вызовут отклик у алматинских читателей. «Я хотел внести вклад в сохранение Алма-Аты. Отсюда и название — “Город, выросший в стеклянного дядьку”». Нынешний город меня совершенно не устраивает. Мне очень жаль (и не мне одному), что мы потеряли старую Алма-Ату. Почти не осталась тех мест. Менталитет и архитектура изменились. Сейчас предпринимаются тщетные попытки стилизации под прошлое. Мы пережили период строения стеклянных зданий. У меня такое ощущение, что плана строительства не было. Либо же это настолько прозорливый и далеко идущий план, видимый кому-то одному. Но лично мне он кажется хаосом. Я ностальгирую по прошлому городу и этой главой книги хочу сохранить, пусть хотя бы в памяти, кусочек старой Алма-Аты. И судя по первым отзывам читателей, подобные чувства испытываю не только я. Эти образы и воспоминания имеют интерсубъективную природу. Этим они и ценны», — поясняет он.

В творчестве наших современных писателей такие «краеведческие» нотки, когда автор обращается к городу и чувствует себя его частью, — редки. Лично мне наш город всегда казался лишенным истории, ярко выраженной культурной топологии, где каждый камень — свидетель прошлого. Но у Юры есть ощущение истории. Прошлое для него ассоциируется с городской топологией. Он родился в том, старом городе. Но автор книги не ностальгирует по ушедшему времени. Ему больше интересно настоящее: «Старая Алма-Ата — такая же часть жизни, как и, например, время, проведенное мной в Таиланде. Это равноценные куски — они прожиты, пережиты, нашли свое место в памяти. Я не тоскую по советскому прошлому. Хотя, может, это и интересная тема для отдельного произведения». 

Бритва Оккама

По признанию автора, это не стихи, а прозаические миниатюры. Хотя, на мой взгляд, сложно сказать, что это, проза или поэзия. Некоторые из них можно принять за нерифмованные стихи. Некоторые за подражание русскоязычным хайку и танке. Когда у Юрия возникают идеи, связанные с развитием сюжета — он пишет прозу. Когда хочет создать настроение, ощущение дымки образов, обращается к поэзии. Но сюжет и идеи можно почувствовать и в его стихах.

Страх не любит,
Когда гуляют по его лесу.
Далеко обходя деревни,
Я спущусь в метро.
Все, что нужно мне,
современному человеку,
я куплю,
замолю,
посмотрю в кино.







Есть проза, которая написана как поэзия, и наоборот, утверждает поэт. «Например, проза Довлатова выстроена ритмически как поэзия. Я читал исследования его творчества, в которых были даже приведены научные доказательства. Короткие предложения имеют определенный размер, который может быть воспринят как поэтический. Или проза Цветаевой написана по настроению как поэзия. Грань здесь размыта, особенно в современной поэзии», — уверен он. Сам Юрий свои сочинения называет то короткими рассказами, то стихами. Но принцип их написания один — все лишнее вырезано по максимуму. И хотя для него самого различие стихов и прозы не принципиально, но мы живем в мире, который все классифицирует, и не можем уйти от этого: «В конце концов, как бы я ни относился к своим текстам, читатели их оценят по-своему. Я же классифицирую их условно, скорее всего, по объему написанного».

С надеждой, но без иллюзий

Издать книгу сегодня совсем несложно. Любая типография с радостью возьмется выполнить заказ любого тиража, при этом качество будет хорошим. Другое дело — хорошо ли это? На полках мы можем видеть книги, изданные для друзей, для своей организации. Их авторы могут быть популярными поэтами и писателями в своих компаниях. И если фирма большая, а автор занимает высокий пост, то он, естественно, будет пользоваться популярностью. Спор, насколько это можно назвать литературой, — решает читатель, поясняет Юрий. Поэтому он за то, чтобы произведения предварительно прошли оценку критиков и фильтр журнальных публикаций. Только после этого появляется моральное право их издавать. Прекрасно, если издательство само берется печатать автора. Но в современном мире поэзия — изначально коммерчески провальный шаг. Поэтому для издательства своей книги Юрий нашел меценатов. Он  благодарен им и издательству, которое отнеслось к книге не как к типографскому заказу с улицы, а как к творческому проекту.

По поводу тиража Юра не строит иллюзий. 500 экземпляров для поэзии — это сейчас самонадеянно много, полагает он. Практически все содержимое вышедшей книги уже опубликовано в интернете, в российских и казахстанских журналах. Сейчас книга продается в кофейне ДК. О продаже в книжных магазинах Юра пока думает. Сейчас «Меломан», в котором писатель уже презентовал свой сборник «Мой Караваджо», позиционируется как магазин массовой литературы. «Не знаю, насколько стихи могут считаться коммерческим проектом», — сомневается автор. К тому же книгу он собирается продавать по отечественным меркам не дешево, не менее тысячи тенге за экземпляр. Хотя 150 книг автор уже раздал знакомым. Что даст продажа в книжном магазине? — задается он вопросом. С книгой сможет ознакомиться более широкий круг читателей — тех, кто еще не знаком ни с писателем, ни с его творчеством. У книги привлекательный внешний вид, она хорошо оформлена. Иллюстрировал ее алматинский художник Артем Калюжный, который пытался взглянуть на содержание книги глазами человека викторианской эпохи. По его признанию это своего рода графическая ревизия современных слов, непонятных человеку XIX века. Фотография на обложке Натальи Сартиссон. Есть надежда, что интерес у читателей вызовет и то, что внутри. К тому же в ней присутствует довольно сильный как с коммерческой, так и с культурологической точки зрения краеведческий момент.

Не песня, не стихотворение

[inc pk='1441' service='media']

— Белые стихи известны давно. Но не парадоксальное ли это явление — стихи в прозе, не оксюморон ли?

— Уже давно многие пишут на грани смешения прозы и поэзии. Например, у Федора Сваровского есть рассказы с сюжетом, в которых присутствует и рифма. Ошибочно полагать, что белый стих, или верлибр, пришел с Запада. В детском фольклоре много верлибров. Например, «Сорока-воровка кашу варила. Деток кормила. Этому дала, этому дала. Этому не дала». Вот, пожалуйста, русское народное стихотворение — чистейший верлибр.

— Проза сформировалась как жанр позже стихов? Ведь с древности известен эпос, сказительство. Противопоставление поэзии и прозы — поверхностный стереотип?

— Не всегда сказители слагали в рифму. Гекзаметр, которым писал Гомер, основан не на рифме, а на ритме, размере. Проза появилась с изобретением письменности, возможностью делать обширные записи. Запомнить роман по памяти было невозможно, нужно было его записать. Стихи появились раньше.

— Как повлияли на твое творчество такие формы китайской и японской поэзии, как хайку или танка?

— Японская поэзия берет начало из традиции восточного немногословия, традиции медитации. Буддизм подразумевает короткие философские изречения — хайку или танку. Но мы не постигнем всего смысла такого стихотворения. Очень важна его графическая, иероглифическая форма, которая, к сожалению, нам не доступна в переводе. Но, как и в любом переводе, можно понять смысл, то, о чем говорит автор. Реже — почувствовать настроение. Чаще всего такие переводы делались талантливыми авторами, которые вкладывали в них себя. А это уже наполовину авторский текст. Японцы сразу коротко и четко выражают образы и мысли, к которым уже ничего не прибавить. В отличие от японской русская поэзия изначально многословна.

— Ты пишешь и стихи, и прозу. Насколько ты ощущаешь их различие? Ведь и в прозе есть ритм?

— Конечно. Важно сохранить ритм на протяжении всего романа. Залихватски его изменить и затормозить. Стихи и прозу я пишу разными методами. Стихи рождаются из крючочков-фраз, которые раскручиваются дальше в течение пяти-шести дней. И сразу понятно, что это не сюжеты. Когда я пишу роман, тогда у меня есть сюжет, герои и характеры, которые я должен раскрыть. С самого начала я понимаю, что это долгая история. К тому же сюжет не должен быть нравоучительным. Это уже неактуально. В поэзии главное образы, настроение. Люблю стихи, которые бьют по голове. Сила слова и сила стихотворения может изменить жизнь. Верю в магию слов. Каждое слово для меня очень важно. Поэтому я кромсаю и режу, добиваюсь такой минимизации, чтобы остались одни образы.

— Ты пишешь больше, чем нужно, а затем режешь, вычеркиваешь лишние слова?

— Когда я пишу, то вначале использую большое количество слов. Потом постепенно убираю лишние. Цветаева сказала, если вы можете выкинуть слово — выкидывайте. Тексты нужно нещадно вычищать.

— Цветаева писала в рифму. А как известно, из песни слова не выкинешь.

— Как показывает практика, 17 тысяч человек на Стихи. ру тоже пишут в рифму. Как можно писать в рифму сейчас, когда образы, темы убиты настолько, что их невозможно использовать. Свечи, плечи, ангелы — трогать не стоит. Либо использовать талантливо, чтобы они зазвучали по-новому. Комбинации рифм и слов в языке неисчерпаемы, воспроизводятся образы. Чем отличается песня от стихотворения? Текст песни беспомощен сам по себе. Когда слушаешь «Наутилус Помпилиус» — он трогает. Но когда читаешь, то понимаешь, что это не стихи, а текст песни. В каждом хорошем стихотворении есть своя мелодия, оно самодостаточно. Поэтому часто хорошие стихи, положенные на музыку, становятся беспомощными. Стихотворение не нуждается в музыкальном обрамлении. Каждый может задать свою мелодию, но в нем всегда уже заложен ритм.

— Повторение — давление стереотипов?

— Недавно я прочитал одно стихотворение в «Дружбе народов», начинающееся такими строчками: «Милые бранятся — только тешатся/ От такого счастья в пору вешаться». Старой русской присказке рифма найдена автором настолько находчиво, что она приобретает новый смысл. В рифме еще есть куда копать. Другое дело насколько мне это интересно, учитывая, что есть немало замечательных примеров нерифмованной поэзии. Я хочу исследовать грань рифмы, ритма, мелодии стиха. Необязательно, что только имеющее рифму стихотворение имеет и мелодию. Есть стихи, написанные не в рифму, в них есть внутренний стержень, свой ритм, мелодия. Есть прекрасные верлибры и на русском. В хайку важно задать ритм, потому что рифму в трех строчках задать сложно. Ритм хайку найден в русском языке, и это уже устоявшаяся форма, задающая обрамление образам и смыслам. Надо благодарить переводчика, задавшего этот стиль. Остальные уже следовали этому принципу. Работа с ритмом интереснее. У каждого он может быть свой, как и мелодия.

Статьи по теме:
Спецвыпуск

Бремя управлять деньгами

Замедление экономики разводит все дальше банки и реальный сектор

Бизнес и финансы

Номер с дворецким

Карта столичных гостиниц пополнилась новым объектом

Тема недели

От чуда на Хангане — к чуду на Ишиме

Как корейский опыт повышения производительности может пригодиться Казахстану?

Тема недели

Доктор Производительность

Рост производительности труда — главная цель, вокруг которой можно было бы построить программу роста национальной экономики