В поисках системы координат

В поисках системы координат

В самом начале 1990-х годов я работал на Международном московском радио (бывшее «Иновещание»). Приходя на службу, каждый раз шел мимо закрытого студийного отсека на одном из этажей. Сотрудники знали, что там сидят арендаторы — время было тяжелое, и государственные учреждения охотно сдавали свои площади тем, кто мог платить.

Вскоре выяснилось, кто именно, — богатая японская неправительственная организация «Аум синрикё». 

Сектанты — приверженцы культа конца света, запрещенные в самой Японии, пользовались постсоветской неразберихой и вещали с российской территории на соотечественников. Тогда же, если кто не помнит, слепой гуру Сёко Асахара вел еженедельную программу по московскому телеканалу. (После теракта в токийском метро в 1995 году Асахара и его ближайшие сподвижники были приговорены в смертной казни, которая, правда, пока не приведена в исполнение.) Асахара не был одинок — утренние эфиры российского телевидения тогда заполонили иностранные проповедники, спешившие обратить в истинную веру освободившихся от коммунизма россиян… 

Прекращение противостояния эпохи холодной войны оставило идейный вакуум, который не мог не начать заполняться. Левая, коммунистическая, идеология рухнула, как тогда казалось, навсегда (сейчас такой уверенности уже нет), а правая, либеральная, погрузилась в самодовольное переживание своего триумфа. Иллюзия «конца истории» стала быстро развеиваться, а вместо торжества либеральных ценностей повсюду торжествовала лишь одна составляющая западного образа жизни — модель потребления. Реакция была неизбежной — и из-за сопутствующего экономическому росту усугубления неравенства, и из-за нехватки «идеального», нематериального компонента социально-политической жизни. На фоне кризиса идеологий началось возвращение религий. И если сектантство, атаковавшее молодые общества в 1990-е, было досадным эпизодом, то традиционные религии всерьез претендуют в XXI веке на то, чтобы стать реальным политическим фактором во многих странах самого разного уровня развития.

Момент истины 

О вторжении религии в политику активно заговорили в связи с феноменом «политического ислама», самым ярким проявлением которого стали теракты 11 сентября 2001 года. Точнее, таковыми их сочли на Западе, хотя исламские богословы и умеренные политики мусульманских стран решительно отмежевывались от экстремизма, утверждая, что «Аль-Каида» и иже с ней не имеют никакого отношения к магистральному направлению развития уммы. События последнего десятилетия отчасти подтвердили это, но одновременно и продемонстрировали, что в процессе рождения новой политики отделить мейнстрим от маргиналий просто невозможно.

Подлинный политический подъем в государствах Арабского Востока вспыхнул без участия исламистов — революционные потрясения в Тунисе, Египте, Ливии, Йемене захватили их врасплох, так же, как когда-то февральская революция стала сюрпризом для большевиков. Но так же, как и большевики в России, исламские силы быстро сориентировались и оказались бенефициарами перемен. Теперь им предстоит самое главное — доказать, что чистота помыслов и пафос истинной веры, благодаря которым исламисты всегда обеспечивали себе моральное преимущество над правящими автократами, сочетаются со способностью эффективно управлять и гарантировать рост.

Индикатором будет служить Египет — там «Братья-мусульмане» демократическим путем, без внешнего вмешательства пришли к власти, и на их успех или провал будут ориентироваться в других странах. Тем более что Каир всегда служил законодателем политических мод на Ближнем Востоке. Административный провал исламистов у власти приведет к тому, что маргинальные и экстремистские проявления вновь выйдут на первый план, поскольку при невозможности созидания ставку придется делать на разрушение и догматизм.

Турция вроде бы демонстрирует пример удачного сочетания политики, основанной на религиозных постулатах, и успешного современного управления. Правда, там эксперимент не очень чистый — мягкая исламизация последовала за долгим периодом сугубо светского правления военных, когда были заложены прочные основы, так что скоро станет понятно, придает ли Партия справедливости и развития новый импульс прогрессу.

Вопрос о том, превратятся ли исламские партии в мусульманских странах в восточный аналог христианских демократов в Европе, открывает широкий простор для рассуждений — прежде всего касательно того, насколько разные религии способны адаптировать свои догматы к каждодневным запросам обществ. Отметим и другое — политическое пробуждение ислама заставляет прочие религии, прежде всего христианство, искать ответ на новую ситуацию, и реакция весьма разноречивая, иногда парадоксальная — вплоть до глубокого размежевания внутри традиционно христианских обществ.

Как в XIX веке?

После 11 сентября в США и Европе на официальном уровне постоянно говорилось о недопустимости перевода конфликта в религиозную плоскость — виноват не ислам, виноваты преступники. Однако подсознание спрятать не получалось — высказывание Джорджа Буша о «крестовом походе против терроризма» стало для исламистов подарком, неопровержимым аргументом в пользу неизменной экспансионистской сущности Запада. Но реальный раскол прошел не там, где его предвидели Сэмуэль Хантингтон и его поклонники.

В 2006 году, когда в разгар «карикатурного скандала» по всему исламскому миру атаковали датские посольства и жгли флаги, два датских епископа напомнили о том, что на них, вообще-то, крест, христианский символ. Так что сжигание — это такое же святотатство, как и высмеивание Пророка. Однако это высказывание не привлекло внимания, поскольку основная аргументация лежала совсем в другой плоскости — в западном либеральном обществе нельзя ограничивать свободу самовыражения. И государство не имеет права в это вмешиваться, даже если кому-то не нравятся такие проявления свободы.

Возвращение религий в политический дискурс связано с основополагающим вопросом — о системе координат, в которых будет развиваться современный мир. Если в прошлом веке ее осями выступали идеологии, то сейчас мир явно возвращается к более традиционным моделям, свойственным международной политике во все века, кроме прошлого. Правда, налицо довольно причудливая смесь разных принципов — тех, что доминировали последние четыре сотни лет, с момента появления национальных государств, и тех, что им предшествовали, когда религиозная самоидентификация была важнее национальной, этнической.

Иными словами, отношения между государствами в XXI веке в чем-то больше похожи на век XIX, чем на ХХ, поскольку в прошлом столетии на них довольно сильно влияли идеологии, сейчас же наблюдается возвращение к принципам классической реальной политики. Но поскольку идентичности опасно размываются и религии зачастую становятся маркерами принадлежности к сообществу, отчасти происходит возрождение средневековой модели, когда в Европе существовали наднациональные духовно-религиозные объединения.

Новый баланс 

Глобализация не уничтожает государства, как предрекали ее наиболее яростные адепты лет двадцать назад, но она делает их границы проницаемыми, а общества — подверженными самым разным импульсам и влияниям. Массовое перемещение людей и совершенно неконтролируемый обмен информацией — норма, и никакими мерами их не остановить. Это пугает граждан, которые начинают опасаться за свою идентичность в широком понимании — культурную, национальную, социальную. И в качестве якоря, гарантии сохранения или обретения идентичности зачастую выступают религии как явления стабильные, пережившие века и тысячелетия.

И здесь самое главное. Поскольку современный Запад крайне секуляризован, он в условиях размывания критериев и идентификаций не может опираться на традиционную религию, христианство. Ее место занимает либеральное понимание механизмов функционирования общества, когда святыней и догмой выступает свобода самовыражения. Она же ведет к столкновению с любыми формами традиционализма, будь то исламские, католические или православные. То есть водораздел проходит не между исламом и христианством, а между консервативной традицией и ее либеральным отрицанием. И каждая из сторон этого противостояния склонна вести себя все более напористо и догматично.

Это происходит во многих странах, принимая разные формы. В США, например, поляризация общества и политики отражает углубляющийся раскол по линии консерватизм (республиканцы, которые сдвигаются все больше вправо, к реакционности, и при этом апеллируют к вере) — новаторство (демократы, полевевшие при Обаме и намного более светские), но и те и другие, по сути, отвергают ислам, хотя с разной мотивацией.

Моделью, как ни странно, может служить ситуация в России. История скандальной группы Pussy Riot вызвала такой резонанс в стране и мире именно по той причине, что панк-исполнительницы, этого, вероятно, не желая, попали в самый нерв проблемы системы координат, проблемы, актуальной для всех. Где рамки возможного, допустимого, за которыми начинается, с одной стороны, воинствующее мракобесие со ссылкой на высшую волю, а с другой — агрессивная вседозволенность под лозунгом свободы? Россия, которая практически изжила советскую идентичность, но пока не обрела новой, оказалась на переднем крае этой дискуссии, и мы, без сомнения, увидим еще немало эксцессов такого рода, прежде чем эти самые рамки определятся. Но в той или иной форме такое будет происходить везде — от США до Йемена, от Индии до Индонезии, да и Европа с ее обостряющейся проблемой межкультурного и межконфессионального сосуществования неизбежно столкнется с необходимостью корректировать доминирующий ныне либеральный подход.

Мир, потерявший ориентиры в конце ХХ века, находится только в начале пути к новому глобальному устройству — не только и не столько политическому, сколько идейному. Будущий баланс, вероятно, включит в себя много элементов, важное место среди которых займут религии. Но прежде чем этот баланс установится, предстоит немало потрясений. Балканы 1990-х годов или Сирия сегодня — локальные примеры того, как в конце ХХ — начале XXI века в мире могут вспыхивать средневековые кровавые страсти, замешанные на вере. Однако главная дилемма будет не между разными религиями, а между наличием или отсутствием религиозной основы. И этот конфликт может стать не менее разрушительным, чем классические конфессиональные противостояния. Хотя пока непонятно, хватит ли у «либеральной религии» убежденности, чтобы отстаивать свою абсолютную правоту, какая свойственна фанатичным приверженцам религий более ранних.

Статьи по теме:
Спецвыпуск

Бремя управлять деньгами

Замедление экономики разводит все дальше банки и реальный сектор

Бизнес и финансы

Номер с дворецким

Карта столичных гостиниц пополнилась новым объектом

Тема недели

От чуда на Хангане — к чуду на Ишиме

Как корейский опыт повышения производительности может пригодиться Казахстану?

Тема недели

Доктор Производительность

Рост производительности труда — главная цель, вокруг которой можно было бы построить программу роста национальной экономики