Рандеву с личностью

Основным достижением II Казахстанско-американского кинофестиваля стали не столько фильмы, часть которых уже выходила в прокат, а мастер-классы легенды театра и кино Джона Малковича

Рандеву с личностью

Первый американский кинофестиваль состоялся пять лет назад, на нем демонстрировались фильмы, сделанные в Америке. В программу этого включены и отечественные ленты. И тот и этот были организованы при поддержке госдепартамента США. В этом году патроном фестиваля стал Sulpak, а его партнерами — «Хабар», «Казахфильм», «Меломан» и другие казахстанские компании. Как заметила организатор фестиваля с казахстанской стороны генеральный директор Eurasia Film Production Гульнара Сарсенова, это фестиваль не только фильмов, а личностей. Второй раз в нем принимает участие голливудский продюсер и режиссер Майкл Фицджеральд, работавший с Джоном Хьюстоном и Шоном Пенном. «Именно его интерес к казахстанскому кино повлек за собой ряд замечательных проектов, — пояснил советник посла США Джеффри Сэкстон. — В прошлом году лента “Тюльпан”, продюсер которой, Гульнара Сарсенова, номинировалась на “Оскар”. А фильм Ермека Шинарбаева “Месть” стал участником Каннского фестиваля в 2010 году и был отредактирован Всемирным фондом кино под руководством Мартина Скорсезе». В этот раз благодаря г-ну Фицджеральду приехал американский актер и режиссер Джон Малкович.

Быть критичнее к себе

Все картины, вошедшие в программу фестиваля, были созданы с участием его гостей и организаторов, которые выступили их продюсерами, режиссерами или сыграли в них роли. Зрители смогли посмотреть «В электрическом тумане» (2009) Бертрана Тавернье с Томми Ли Джонсом в главной роли, продюсерами которого выступили Майкл Фитцджеральд и Гульнара Сарсенова. Документальный фильм «Где дорога домой?» Ребекки Каммизы, спродюссированный Джоном Малковичем. Снятую в 1989 году «Месть» и восстановленную на американские деньги, как сообщил ее режиссер, картину вместе с половиной кинофонда Казахфильма в 90-х съел грибок. Два фильма 2002 года — «Танцующая наверху», режиссер Джон Малкович, и «Игра Рипли», в главной роли Джон Малкович. А также премьеру, долго шедшую к казахстанскому зрителю, — «Письма ангела», лента снята Ермеком Шинарбаевым в 2007 году, продюсер — Гульнара Сарсенова. Несмотря на то, что показанные картины — завсегдатаи и призеры фестивалей, большинство из них опиралось на распространенные в коммерческом кино приемы построения сюжета, режиссуры и актерской игры. Местами, это касается в основном отечественных картин, происходящее на экране выглядело неоправданно затянутым и скучным. Но в целом отечественный кинематограф на фестивале был представлен в лице одного человека, режиссера Ермека Шинарбаева, чья «Месть» — типичный представитель казахского кино конца 80-х и начала 90-х, обозначенного как «новая волна», а «Письма ангелу» встают в один ряд не очень удачных попыток двухтысячных поднять когда-то начавшийся, но быстро затихший шторм. Все фильмы фестиваля (за исключением документального «Где дорога домой?») основывались на детективном сюжете. Две — уже названная «Дорога» и «Танцующая наверху» — были посвящены латиноамериканской социально-политической проблематике. Хотя, как утверждает их создатель Джон Малкович, это совпадение.

На двух мастер-классах вопросы ведущему активную творческую жизнь Джону Малковичу смогли задать студенты академии искусств им. Жургенова. Многие задавали их по-английски. Первая встреча произвела особенное впечатление не только на студентов, но и на самого гостя. Представивший звезду и выполнявший роль переводчика режиссер Ермек Шинарбаев своими зажигательными речами вдохновлял аудиторию. Если применение эпитетов «шикарный», «великолепный», «потрясающий» к вопросам на мастер-классах можно объяснить желанием г-на Шинарбаева как педагога поощрить студентов к активности, то частое употребление их режиссером по отношению к своим же картинам во время презентации их на фестивале выглядело уже не просто нескромно, а как-то странно. А ведь один из замечательных советов Джона Малковича звучал так — будь строгим критиком по отношению к себе. Эти слова можно адресовать не только студентам, но и уже состоявшимся отечественным деятелям. Возможно, совет плохо сочетается с нашей ментальностью. Но надо признать, что это недостающее нам качество помогает, как выразился опять же Малкович, идти вперед, не стоять на месте, развиваться.

Работа в кино — это антиинстинкт

— Мистер Малкович, насколько различаются игра на съемочной площадке и на сцене? Исторически театр предшествовал кинематографу, влияет ли кинематограф на сценическое искусство? Ощущаете ли вы это на своем опыте?

— Я отвечу исходя не из позиции зрителя, а из позиции актера, моей личной позиции, которую я занимаю, играя в кино и в театре. Для меня играть на сцене все равно что заниматься серфингом, плыть на доске, балансируя. Самое главное — поймать волну. Если ты удачлив и поймал волну, тогда ты сможешь ее оседлать и поплыть на ней дальше. Но актер — это не волна. Волна — столкновение между публикой в зале и историей, которую ты рассказываешь. И если история интересна, то столкновение с публикой, как правило, происходит. Работа в театре — это оседлать волну и плыть на ней. Многие актеры делают большую ошибку, когда считают, что эта волна они сами. Должен заметить, что игра в театре и в кино — это далекие друг от друга занятия и даже не двоюродные братья. Игру в кино можно скорее сравнить с закатыванием огромного валуна на вершину огромной горы. Иногда можно услышать такое сравнение, что игра на сцене похожа на живопись, на съемочной площадке — на рисование. Когда ты работаешь в кино — у тебя нет возможности репетировать, если репетиция проходит, то очень краткосрочно. Это очень быстрый набросок роли карандашом. Но в этом нет ничего плохого. У тебя нет времени, чтобы сконцентрироваться, подумать, поразмышлять, выпустить себя на свободу. И ты не можешь сыграть роль разными способами и с разными настроениями. Например, вы задали мне вопрос. Но это был не один, а несколько вопросов. Я встаю, и камера начинает снимать. Но по роли я должен сидеть здесь. Ведь камера стоит тут. И режиссер скажет: куда ты отправился? Сиди на месте. Вот это актер кино. А в театре ты можешь следовать за своим инстинктом. Ты сам себе редактор и монтажер. Каждый вечер ты можешь выбрать новую форму того, как ты будешь играть. Тебе наплевать на то, что потом режиссер подойдет и скажет: ты что натворил? Ты сам принимаешь решения. В кино все решения за тебя уже давно приняты. В театре я могу подойти к вам, я могу пересесть на соседний стул. Я могу сам монтировать свою роль. В кино это невозможно потому, что этот план уже снят. Вы как актриса говорите: я хочу задать этот вопрос стоя, или я попытаюсь сделать это сидя. Но в кино вы этого не можете — в этом разница между этими двумя формами. Хорошо, если вы опытны и в этом для вас нет проблем. Игра в театре — это, по моему мнению, чистый инстинкт. Ты слушаешь и отвечаешь. А работа в кино — антиинстинкт.

— Значит, в вашем театре нет режиссера-диктатора?

— Нет. В любой команде есть тренер. Задача тренера — научить игроков играть лучше. Но играть будут они, а не он. Тренер во время игры сидит в сторонке, за кромкой поля и швыряется программками. Он не играет.

— Вы разделяете мнение: если картина имеет успех, то это благодаря хорошей игре актеров, если она провалилась, то в этом виноват режиссер?

— Есть колоссальное множество причин, почему фильм может быть успешным или провалиться. Я не соглашусь, что успех зависит только от актеров. Потому что актеры хороши в том случае, когда хороша сама история. Вы можете увидеть не очень хорошие фильмы, но с потрясающей актерской игрой. Может быть, такие фильмы не стоило снимать и тратить на них деньги и время. Даже когда хорошо играют в не очень хорошем фильме, он не оказывает воздействия на зрителя и не дает ничего. Я никогда не верил, что картина — это только режиссер. В ней обязательно участвуют сценарист, это вопрос концепции фильма, важно, кто снимал картину, ее монтировал и собирал актеров. Я бы не согласился с этим высказыванием.

— Почему вы стали не просто сниматься, а еще и снимать кино?

— У меня нет причин не быть кинорежиссером. Я всегда был режиссером театра. В то время, когда я был театральным режиссером, я был и актером театра. Меня даже просили снять фильм, когда я был совсем молод, мне было 29 лет. Но потребовалось много времени, чтобы решиться на это. Режиссировать сложно, нужно искать аргументы и деньги, просить других пойти на уступки и усилия для тебя. Как режиссер театра я могу ставить спектакли в Мехико-сити, в Париже, Нью-Йорке. Я не теряю времени, как это делает режиссер кино. Как я уже сказал, мой первый фильм занял восемь лет. За это время я мог бы поставить 64 спектакля. На мой взгляд, это не очень оправданная трата времени. Правда, все меняется, если вы никем иным, кроме как кинорежиссером, себя не мыслите. В этом случае все обретает иную окраску. Но я еще и продюсер кино и поэтому хорошо знаю все проблемы.

Не быть Джоном Малковичем

[inc pk='1386' service='media']

— Как возникла идея фильма «Быть Джоном Малковичем»? В каких вы отношениях со сценаристом Чарли Кауфманом?

— Я никогда не встречал Чарли Кауфмана. Когда 18 лет назад я работал в Лос-Анджелесе, я позвонил лучшему другу и партнеру-продюсеру и поинтересовался, есть ли у нас в офисе текст, который я должен прочитать. И он прислал мне сценарий «Быть Джоном Малковичем». Никогда в жизни я не встречал Чарли Кауфмана. Ничего не знал о его жизни. Наверное, вы о нем больше знаете, чем я. Точно могу сказать, что это одна из ярчайших личностей в кинодраматургии. Я не знаю, каким образом ему в голову пришла идея написать такой сценарий. Я никогда не спрашивал у него об этом, а он мне не рассказывал.

— Как вы избегаете штампов в создании образов?

— Все зависит от того, в кино или театре ты играешь. Иногда в кино меня снимают потому, что знают, что я сыграю именно так, а не иначе. И они не хотят, чтобы я играл по-другому. Я не знаю, как избежать в кино требования быть Малковичем.

— Расскажите, как вам работалось с братьями Коэнами?

— Они потрясающие режиссеры. Каждый из них способен делать работу, которую делает другой брат. Я не могу сказать, чего бы они не могли сделать. Они замечательные рассказчики и очень хорошо пишут и снимают. Никто не может воспроизвести их эстетику и подражать им. Мне всегда приятно с ними работать. Я помню, как мы снимали сцену «По прочтении сжечь» — попытку украсть компьютер у моего героя. Я спускаюсь по лестнице и ударяю вора топором. Понятно, так бы поступил любой — зарубил топором, если бы у него украли компьютер. Я спускался по лестнице, и один из братьев сказал: «Держи стакан перед камерой вот так». Они никогда и ни в чем не ошибаются. Кажется, что на площадке их не двое, а десять. Они слышат каждый звук и видят все. Я их люблю.

О фильмах и книгах

— Назовите любимые фильмы, любые, не обязательно с вашим участием.

— Мне всегда сложно назвать любимый фильм. Я люблю «Битву за Алжир» Джило Понтекорво, «Конформиста» Бертолуччи, картины английского режиссера, снимавшего кино много лет назад, Кэрола Рида — «Ночной поезд в Мюнхен», «Третий человек». Нравится Фасбиндер, вся немецкая новая волна. Очень люблю американское кино 70-х годов — «Китайский квартал», «Крестный отец» и т.д. Но всегда затрудняюсь сказать, какая именно картина любимая.

— Что вы сейчас читаете? Каково место чтения в вашем творчестве?

— Произведения Дона Делилло. Я люблю русского писателя, пишущего по-французски, — Андрея Макина. Меня возбуждает чтение романов, особенно Фолкнера. Сильное впечатление произвела его речь на вручении Нобелевской премии, произнесенная шестьдесят лет назад. Он говорил об авторе, что только в одиночестве можно создать достойное произведение. Одиночество приводит к агонии и поту. О плохом рассказчике он сказал так: «Его горести не бередят сломанных костей мира и не оставляют шрамов. Он пишет не о сердце, а о половых железах». Большой писатель заставляет тебя влезть в шкуру своего героя. Он раздвигает сознание и дает увидеть новое. Ты можешь изучать и исследовать мир благодаря книгам. Я прихожу к выводу, что все из того, что я сделал, не могло произойти, если бы я не читал. Мне, скорее всего, делать все это было бы неинтересно. Чтение вызывает у меня любопытство, провоцирует вопрос — как передать то, что происходит внутри этого героя. У меня бы не было столько любопытства и воображения без чтения.

Успех без рецепта

— Не перестает ли искусство существовать, если оно превращается в бизнес?

— Все зависит от культуры и от региона, о котором мы говорим. В капиталистическом мире, я имею в виду Америку, кино возникло как бизнес. Оно не считалось искусством. И сейчас такому человеку, как Чарли Кауфман, позволено делать искусство только, если оно приносит деньги. В советской системе, чтобы делать искусство, надо было отвечать идеологическим структурам и пропагандировать определенную идеологию. Артисту и художнику надо как-то жить и что-то есть, поэтому вы смотрите на искусство как на бизнес. В основе своей у коммерции нет причин, чтобы коррумпировать искусство.

— Если не разводить бизнес и идеологию, то можно обнаружить, что люди, вкладывающие деньги в кино, часто руководствуются определенными стереотипами и схемами, чтобы угодить зрителю. Не задумывались ли вы о том, каковы составляющие этой идеологии? И как с ней бороться?

— Я всегда думал о том, что нравится лично мне. Я уверен в том, что публика покупает билет для того, чтобы увидеть фильм, который хочет. Зрители платят за то, чтобы увидеть то, что вижу я, то, как я буду играть, отличное от того, что они представляют. Ужасная ошибка думать, что бы им было интересно? Важно то, что интересно вам. Если лично вам это интересно, то это будет интересно и зрителям. В мире есть много людей, которые скажут про публику — слушай меня, я знаю, что ей нужно. Как правило, это идиоты. Таких не слушайте. В истории было много картин — вопреки ожиданиям, никто не мог предсказать, что они будут успешны.

Свобода — это ответственность

— Есть ли у вас политические взгляды?

— У одной сенегальской рок-группы есть песня под названием «Политика — это так нехорошо». Если век нас чему-нибудь учит, то в этих строчках содержится один из самых грандиозных уроков. Те, кто имеют политические взгляды, смертельно больны.

— В Казахстане мы тоже празднуем День независимости. Что для вас значит свобода?

— Свобода — это когда ты совершаешь поступки без страха, что они могут повлечь за собой ужасные последствия. Это означает то, что ты должен нести ответственность за них. Я размышлял, почему правительство не думает о последствиях, разрушающих жизни. И я решил, что надо жить по закону. Я не религиозен и не склонен к идеологии. Я думаю, что свобода имеет много дефиниций. Но что касается свободы в казахской истории, то в течение нескольких столетий Казахстан был частью Российской империи. Казахстан, по-видимому, это дезориентировало. Я не хочу говорить о политике. Думаю, что Россия и США похожи. В обоих случаях мы имеем схожую ситуацию — обе страны были плохими родителями. Я имею в виду психологическую картину, когда у ребенка плохие родители. Все эти бывшие республики Союза были детьми России. Теперь дети перестали любить родителя. Для них наступило время завести семью и своих детей. Проблема в том, какими родителями они будут? Я вам желаю успехов в этом направлении.

Статьи по теме:
Казахстан

От практики к теории

Состоялась презентация книги «Общая теория управления», первого отечественного опыта построения теории менеджмента

Тема недели

Из огня да в колею

Итоги и ключевые тренды 1991–2016‑го, которые будут влиять на Казахстан в 2017–2041‑м

Казахстан

Не победить, а минимизировать

В Казахстане бизнес-сообщество призывают активнее включиться в борьбу с коррупцией, но начать эту борьбу предлагают с самих себя

Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности