Три стиля казахстанской риторики

Причудливый сплав западной модели риторики, мусульманского ораторского искусства и советской риторической культуры породил на свет отечественную манеру речи

Три стиля казахстанской риторики

Речевой этикет и речевое поведение конкретных людей позволяют увидеть нечто большее, чем просто языковые пристрастия эпохи. Закономерно, что этнопсихологи различают высококонтекстные культуры с главенствующим принципом (что говорить) и низкоконтекстные (как говорится, с кем, в какой ситуации происходит общение). Именно по этому принципу противопоставляются индивидуалистические западные и коллективистские восточные культуры. Столь же очевидно и то, что в образчиках речей отражается общественное сознание своего времени. Вопрос же об идеальном варианте своего отношения к речи всегда субъективен. Современное стандартное понимание деловой риторики — это умение адекватно выражать свои мысли, вести диалог, понимать речевые намерения оратора.

Американская крыша

Западная модель риторики — это всегда речь мысли, речь, которая призвана убедить, доказать правоту взглядов оратора. В речи (даже по учебной практике) рекомендуется сразу и четко высказать основную идею и главный аргумент, чтобы спровоцировать интерес к остальной информации. Именно поэтому на первый план выходят способы аргументации, логические приемы убеждения. Умение говорить для западного человека — это способность эффективного и результативного общения с людьми, способность аргументировать свои доводы ссылками на источники права, неписанные правила, аналогии, политические суждения и социальные теории. Из современных ораторов вспоминают уже не только Билла Клинтона, но и Барака Обаму, речью зажигающего свою страну. Кстати, курс «Риторики» является в западной (в данном случае — в американской) системе образования центральным предметом филологической подготовки. Такие курсы, как «План для обучения риторическому изобретению», «Тактика речи: классификация для пишущих студентов», «Юридическое говорение и чтение» и т.п. традиционны для высшей школы. Сама речь при этом предполагается как монолог в виде диалога. Оратор видит своего собеседника (в этом принципиальное отличие от российского речевого идеала, в котором важнее всего поиск истины) как некую пустоту, которую надо заполнить своим содержанием или заменить его картину мира видения своей. В терминах социальной психологии это можно было бы назвать «философским монологизмом» — научение знающим и обладающим истиной незнающего и ошибающегося.

Поэтому в западных переговорах выигрывает в споре тот, кто определяет термины. Общение при этом всегда вежливое, прямое и открытое. Во всем преобладает прагматизм, иначе — открытый торг. Американские собеседники-переговорщики предлагают компромиссы на основе взаимности, но при этом они также ожидают, что противная сторона тоже пойдет на уступки. Речь принципиально бесконечна: любое утверждение может быть подвергнуто критике, и тогда «притязания на истину» должны быть аргументированы. Но одно замечание. Для нас западная манера говорения — больше своеобразное прикрытие. Объясню: когда казахстанского топ-менеджера просишь определить его риторические пристрастия, то американская модель признается приемлемой только при необходимости выступать на английском языке.

Восточные «окна»

Восточная модель красноречия предполагает иное отношение к слову. Изреченное слово должно восприниматься в рамках исламской концепции ибадат. Современный теолог Абу Аль-Аля Аль Маудуди так это определяет: «Если вы освобождаете свою речь от фальши и оскорбительного тона, говорите правдиво и приятно и делаете это лишь потому, что Бог так приказал — это составляет ибадат. Если вы подчиняетесь закону Бога по форме и по существу в ваших отношениях с окружающими и в ваших делах, то эта ваша деятельность и есть ибадат… Вся ваша деятельность есть ибадат, если она протекает в согласии с законом Бога». Но это идеал. Каково в реальности отношение на арабо-мусульманском Востоке к изреченному слову?

С одной стороны, мусульманские мыслители верили в воспитательную, облагораживающую силу слова. С другой — ислам, рассматривая знания и науку как общее наследие всего человечества, запрещал имитировать образ жизни людей другой веры. Объясняется это тем, что, по мнению исламских теологов, психология имитирования исходит из чувства неполноценности и униженности и культивирует сознание пораженцев. Отсюда автономность ораторской речи исламского мира.

Что еще привлекает в мусульманском речевом идеале? Нет манипулирования словом как таковым, ни формально-логической изощренности, ни броского самоутверждения. Что же есть? Искренность. В соответствии с известным хадисом Пророк предупреждал: «Кто учит вывертывать наизнанку смысл слов, тот может заполучить в свои руки сердца людские, но в Судный день Аллах не примет его раскаяния и искупления вины его».

Все это вошло в культуру современных исламских стран. У нас бытовые проявления исламской культуры вряд ли можно отнести к реальному речевому влиянию. Тем более когда духовные лица нередко ближе к стилю советской эпохи: своей безадресностью обращения, абстрактностью рассуждений и внешней правильностью. Называть это восточным резонерством тоже нельзя — уж слишком очевидны советские ушки. Более интересны стилевые устремления у тюркоязычной молодежи: формулы обращения, уважительный тон, отсутствие сквернословия.

К чему это приведет? Пока — неизвестно. Согласимся, границы нашего языка — это границы нашего же мира. Однако желание видеть только один мир, возможно, ограничивает и упрощает жизненные ценности.

Cоветский фундамент

Действительно, советская модель выражения себя близка или хотя бы понятна тем, кому за 40 и далее. Дело совсем не в ушедших в архаику словах-советизмах, а в той речевой манере, которая была и не исчезла. Безусловно, тоталитарная риторика 20—40-х уже невозможна. В ней никакие отступления от существующего шаблона мысли слова не допускались, а манипулирование языком приобретало характер идеологического воздействия на слушателей. Именно поэтому любое выступление — это одновременно и политическое выступление. Софистика по-советски подменяла собой элементарную доказательственность речи. Соблюдались все основные приемы и методы псевдомышления: заранее принималось за доказанное то, что нужно было доказать (почему-то таковыми стали современные казахстанские учебники по литературе и истории), а затем уже по таким «установленным» положениям строились остальные выводы.

Многое в риторике 20—40-х годов прошлого века — игра словами, историческими примерами, политическая брань, революционные пафос и патетика — объясняются через психологию массового митинга.

Высокий уровень публичного выступления возможен только в тех культурах, в которых есть исходные предпосылки: демократическая форма государственного правления, независимый суд и соответствующий уровень развития риторики как учебной дисциплины. Есть ли все это у нас? Положительный ответ вряд ли возможен. У нас речевая манера не служит маркером социального статуса человека, в отличие, например, от марки автомобиля. Наш чиновник или политик по-прежнему не имеет контуров простого человека, а, скорее, обладает узнаваемыми речевыми штампами советского администратора. Тогда обличение — расплывчато, вместо позитивных идей — фраза о подготовленном распоряжении. Изначальная причина последнего, возможно, в полученном образовании, а личность только воспроизводит статичные формы речевого мышления. Да, язык массовой коммуникации сиюминутен и мимолетен, однако только он создает свой мир, который кажется публике реальностью. Традиционно на первых шагах наши функционеры демонстрируют косноязычие и речевую неуклюжесть. Но на продвижении к властному Олимпу появляется специфическая осанка и лоск в одежде, в речи он проявляется хуже. По-прежнему отступления от шаблона мысли слова подвергаются хотя бы внутренней самоцензуре.

Но те казахстанские чиновники и бизнесмены, которые прошли стажировки в американских университетах (даже когда говорят на русском или казахском языках), все же демонстрируют западную форму выражения себя. Кстати, на субъективный взгляд автора, массовые кумиры (mass idol) в Казахстане отсутствуют. Те из них, которые на это претендуют, демонстрируют все три типа риторики в их причудливом сплетении. В них все больше от Запада, с несомненными советскими корнями и в отдельных случаях — микроскопические дозы исламского духа. Пока все смотрится посредственно. И чем старше оратор, тем оно хуже. Сразу возникает каменное выражение лица или фальшивая сиропная улыбка, щедро разбавленные патетикой, громким голосом и абстрактной лексикой. В таком “наборе” слова уходят как песок, нет реального и действенного продвижения идей.

Новые реальности языка

Конечно, казахстанским филологам далеко до Японии, в которой раз в год два миллиона добровольцев записывают на магнитофон все свои речевые действия в течение суток. Эти данные затем обобщаются и публикуются. Так складывается реальная картина речи. Есть и составленные с 70-х годов словари-тезаурусы школьных предметов. Словарь играет роль оптимального стандарта общего образования. Есть ли у нас что-то подобное? На что опираются создатели учебников и учебных пособий? Перспективы развития языков на постсоветском пространстве специалистами обозначены достаточно явно, в том числе с указанием «варваризации» (иначе — «американизации») всех языков постсоветского пространства. Язык реально навязывает человеку нормы мышления, познания и социального поведения.

Увидеть все это можно через теледискурс, язык СМИ, разговорную практику. Возможно, третье наиболее реально. Это социальная деятельность людей. Как язык функционирует в различных сферах: политической, юридической, научной, публицистической? Только здесь обращение к тексту позволяет увидеть ментальный мир, восстановить его характерные особенности.

«Зона отчетности» по-прежнему подминает все под себя. Тогда «вершить правосудие», «управлять государством» — и есть исключительно ведение документации и правильная отчетность, в том числе и с новыми е-формами. Вопрос навскидку. К какой госструктуре вы лично расположены или хорошо осведомлены о ее работе? Любой общественный сдвиг потрясает язык, но не в нашем случае. Демократическую словесную шелуху мы видим, но что под ней?

Быть может, поэтому в последнее время в казахстанской речевой культуре наблюдаемы риторические принципы и приемы манипулирования массовой аудиторией (рекламные тексты, пропагандистские компании и т.п.) с суггестивными принципами речевой терапии. К таковым относится упрощение смысла. Пожалуй, традиционно свойственно и болезненное спокойствие языка, его медленное сползание невесть куда и невесть как.

Налицо и второе «пришествие» канцелярита. Это не есть хорошо и плохо хотя бы потому, что отупляет сознание. Все обозначенное присутствует как на нашем республиканском телеэкране (впрочем, и на российском тоже), так и в местечковой социальной рекламе, газетно-журнальной публицистике. Самые последние наши слова-концепты звучат так: «молодежный кадровый резерв», «фактор культуры в эпоху кризиса», «прорывные проекты», «программы на развитие потенциала молодежи» и пр. Так уже было в советские годы, когда слова были скорее фикцией, но никак не событием. И напоминает только гениальную ленинскую тавтологию «всесильно, потому что верно». В нашем варианте риторики очевидны лишь массовые представления, стереотипные и повторяющиеся образы.

Все же отметим, что на наших глазах (от 90-х к 2010-м) речь казахстанских представителей высшего и крайне немногочисленного среднего класса улучшается. Она действительно разумна и грамотна, хотя бывают и иные расклады. Понятия «речевая компетентность», «речевой динамизм», «психологическая надежность в речи» зыбки лишь в теоретическом рассмотрении. Но им можно и должно учить. Деловую риторику ценили в начале и середине приснопамятных 90-х. Долгом чести для каждого руководителя было устройство разного рода речевых и близких к этому семинаров, тренингов не только для топ-менеджеров, но и для среднего звена. Затем все забыли. Ныне робкие возвратные шаги напрочь исключают эзотерические штудии или же амбициозные и дорогостоящие проекты с названием наподобие следующих «10 (20, 100) эффективных стратегий ведения переговоров (речи)». Возврат оказался более серьезным и, как это часто бывает, обращенным к простым понятиям. Да, мы не можем сразу ни назвать, ни процитировать интересных ораторов нашего времени и нашего места. Их пока нет, они растворились в чужих голосах.

Будем надеяться, что речевой баланс найдется. Тогда глубина, широта, мобильность и критичность в речи перестанут быть раритетными.

Статьи по теме:
Спецвыпуск

Риски разделим на всех

ЕАЭС сталкивается с трудностями при попытках гармонизации даже отдельных секторов финансового рынка

Экономика и финансы

Хороший старт, а что на финише?

Рынок онлайн-займов «до зарплаты» становится драйвером развития финансовых технологий. Однако неопределенность намерений регулятора ставит его развитие под вопрос

Казахстанский бизнес

Летная частота

На стагнирующий рынок авиаперевозок выходят новые компании

Тема недели

Под антикоррупционным флагом

С приближением транзита власти отличить антикоррупционную кампанию от столкновения политических группировок становится труднее