Вечный юноша

За всей жизнью и творчеством Софиева есть что-то недоговоренное им самим и теми, кто его окружал

Вечный юноша

Пожалуй, именно этот герой — Юрий Борисович Бек-Софиев (1899–1975), в первую очередь из-за своих текстов, больше всего подходит для цикла, посвященного внутренним эмигрантам. Своя удобная идея у него тоже была — «мне хорошо там, но не с вами». «Там» — это не сейчас и не здесь.

Поэт-реэмигрант

Окололитературные дамы казахстанского и зарубежного разлива при упоминании имени Юрия Бек-Софиева любят жеманно всхлипывать: дескать, был и творил рядом с Мариной Цветаевой, Владиславом Ходасевичем, Николаем Гумилевым и другими, двадцать лет дружил с Иваном Буниным. Но те остались и пребывают в культурной памяти многочисленными книгами, воспоминаниями разных людей, они действительно в первом ряду поэтов русского зарубежья. Про Софиева же знают единицы.

Начало жизни у Юрия Софиева было многообещающим. События начала века сами создавали для него непредсказуемую вереницу мест и действий. Этот набор включал в себя сначала кадетский корпус и артиллерийское училище, затем поручик Софиев участвует в сражениях на стороне Белой армии, далее следуют эмигрантские литературные круги Белграда и Парижа. И только потом, после реэмиграции — работа художником-анималистом в Алма-Ате и дом престарелых на несколько последних лет.

Родственники незатейливо объясняли решение отдать поэта и художника в дом престарелых необходимостью для них работать и потребностью пожилого человека в медицинской помощи, но, наверно, мы все же помним, что в подобные заведения в городе, как правило, попадали люди, совсем не имеющие близких. Как бы то ни было, это был еще один поэт-белогвардеец, нашедший унылую и одинокую пристань в нашем городе.

Молодой и эгоцентричный

В 1923 году после эмиграции Юрий Софиев поступил на историко-филологическое отделение Белградского университета, где его помнят и изучают до сих пор. Потом учился во Франко-русском институте. В Париже в 1937 году вышла первая и последняя прижизненная книга «Годы и камни». Жена — известная поэтесса Ирина Кнорринг, умерла в 1943 году. Но тогда жизнь складывалась по-разному и бурлила. Сын поэта правдиво вспоминал: «Отношения матери с отцом были в общем-то довольно сложными. Отец имел всегда большой успех у женщин и, надо сказать, часто этим пользовался. Мать же, будучи серьезно больной, чувствовала, может быть, какую-то свою неполноценность».

Значительно позже, уже в 59 лет, поэт запоздало признается: «Повторяю, я очень много нашел на родине, но в этой новой жизни отсутствует одна вещь — личное счастье, так, как мы привыкли его понимать. И, может быть, теперь, когда пришла старость, особенно ощущается холод одиночества». Возможно, это закономерно, что для некогда любимца женщин в старости не нашлось ни одной знакомой сиделки, которая действительно в последние годы ему была нужна. И это на фоне того, что, если верить письмам, десяток дам готовы были приехать к нему из Европы, чтобы скрасить его одиночество.

Одну из своих при жизни неизданных книг поэт хотел назвать «Вечный юноша». Если судить о Юрии Софиеве только по ранним стихам, то мы, кажется, получаем хрестоматийный тип эгоцентричного филологического мальчика:

Я был плохим отцом, плохим супругом,

Плохим товарищем, плохим бойцом.

Обманывал доверчивого друга,

Лгал за глаза и льстил в лицо.

И девушек доверчивых напрасно

Влюбленностью я мучил вновь и вновь,

Но вместо страсти чистой и прекрасной

Унылой похотью мутилась кровь.

Все это вполне мирно уживалось с общим безразличием к какому-либо комфорту и уюту, да и характер Софиева неуживчивым никто не называл.

Другие берега поэта

Но из рафинированного поэта первой волны эмиграции, явно подражавшего Николаю Гумилеву, получилось нечто иное, честное и настоящее и, добавим, во многом нереализовавшееся. Эмиграцию он явно не любил. Еще во Франции, когда поэзия уже не кормила, Софиев подряжается на любую черную работу. В 1942 году он участник французского сопротивления. В 1943‑м угнан в Германию. В 1946‑м получил вид на жительство в СССР.

Я очень много нашел на родине, но в этой новой жизни отсутствует одна вещь — личное счастье

После девяти лет раздумий нигде нет внятного объяснения, что же подтолкнуло поэта не к самому разумному решению. Возможно, тот самый вечный юношеский максимализм, согласно которому жить надо на родине, а не на чужбине. В 1955 году вместе с сыном и тестем Софиев оказался в Советском Союзе, был определен на жительство в Алма-Ату. В южном городке у поэта, ставшего еще и художником, был свой дом с садом и цветником, которые были сотворены собственными руками. Он более чем реалистичен по отношению к своим близким: «Я всякий раз расстраиваюсь, когда навещаю мое “святое семейство”. Всякий раз задаю себе вопрос: чем люди живут? Какими интересами?»

Были редкие экспедиции на натуру. Софиев работал в Институте зоологии АН КазССР художником-анималистом. Своей работой там он был явно доволен, потом вспоминал, что коллектив принял его по-доброму, и он там многому научился. Кстати, в доступных сейчас материалах института ни слова о Юрии Софиеве. Так же как и в музее имени Кастеева нет ни одной работы этого художника. Хотя многие работы и книги известных зоологов Казахстана шли с его иллюстрациями. А дальше была тишина.

Изредка Софиев печатался в просоветских западных изданиях, рассказывая о своем замечательном бытии в советских условиях. Парижские дневники, если верить сыну, пропали при переезде. Как выяснилось впоследствии, в 1958–1967 годы велся мемуарный дневник «Разрозненные страницы», который поэт сам хотел назвать «Дневник вечного юноши». Кстати, тщетно искать в этом литературном опусе какие-то пересечения с местным бытом и колоритом. Наши «вечно призрачные горы» (обозначение поэта) были только фоном потерянной жизни.

Дневник о другом. Юрий Софиев по-прежнему исключителен в своем времени, в тех 1920–1930‑х, периоде, когда еще молод и живешь с широко открытыми глазами. Но есть и внутреннее, несколько театрально поданное отрезвление: «Но из творчества ничего не вышло! И как мало успел я накопить, сколько упущено и, увы, безвозвратно, непоправимо! Как ничтожно то, что я видел, по сравнению с тем, чего я не увидел, вернее не повидал! Как мало деятельна была моя жизнь. Как случайно, как мало в ней было раздумий, расчетливой целеустремленности. И не только полное отсутствие экономии времени, но неумное, бессмысленное расточительство, мотовство». Эти записи, причем без всякой надежды быть изданными, становятся единственно возможным проявлением литератора.

Правда, и в этом дневнике он порой больше позирует для возможного советского читателя: «Приходят мысли о нашей современной советской литературе. Великое ее преимущество то, что она призвана отражать совершенно новую страницу жизни в истории человечества — эпоху социализма. Новое бытие неизбежно должно породить и новый облик человека». Трудно признать это настоящими мыслями взрослого человека, много что повидавшего и через многое прошедшего. Напомнило небезызвестного Чингиза Айтматова, который на голубом глазу уверял, что ничего не знал о диссидентском движении или сталинских вертухаях, которые тоже свято верили, что охраняют врагов народа. Конечно, этот дневник — не из великой антитоталитарной литературы ХХ века, это скорее записи наполовину сломленного человека, который живет прошлым, но еще на что-то надеется, но главное, они предложены читателю без всякого самолюбования, столь свойственного подобного рода текстам. Подобных свидетельств весьма инфантильных взрослых людей в хорошей литературной обработке в мемуаристике советского времени немного.

Мы после девяностых заново отвыкли от такого способа выражения себя, поэтому читатель Софиева должен быть на одной волне с ним. Велся этот дневник в том числе и из дома престарелых, тогда — на улице Каблукова (недавно ее переименовали в Кекилбаева), дом 119, комната 94.

Публикаций по сути и не было. Были отдельные стихи в весьма экзотических, но доступных для поэта-реэмигранта советских изданиях: в «Охотничьих просторах» были опубликованы стихотворение «Мать мне пела Лермонтова в детстве…» (№ 15 за 1960 год) и очерк «В камышах реки Чу» (№ 17 за 1962 год), в «Рыболове-спортсмене» — стихотворение «На рыбалке» (№ 19 за 1963 год). Редкие замечания Юрия Софиева о казахстанской литературе оказались из разряда вечных: «Но вот на днях в руки попались сборники наших алма-атинских столпов — Кривощекова, Снегина. Товарищи не только признанные, но и руководящие — у кормила и в Союзе писателей, и в редакции “Простора”. А Кривощекова и Снегина и иже с ними, имя им легион — извините!» После чтения подумалось: у простачка, естественно, все легко и просто. Сменились эпохи и стали иные государства, а суть остается прежней. Литераторов-бюрократов из того времени в наши дни переиздают.

Родственники в 2000‑х издавали Юрия Софиева крошечными тиражами, 50 экземпляров его стихов и дневники. Издания эти практически недоступны в их печатной форме: «Парус. Стихи» (Алматы, 2000), «Синий дым. Стихи и проза» (Алматы, 2013). Многое из этого в неряшливо оформленном виде доступно в цифровом варианте. Несколько с издевкой звучит через время очень скромное пожелание поэта:

Мой сын, иль внук, быть может, даже правнук,

Должно быть, сохранит в глуши шкафов

Среди имен значительных и славных

Мой скромный труд — два томика стихов…

Невольно сравниваешь то, как много смогли сделать для своего отца близкие Павла Зальцмана, и как пока сиротливо складывается возвращение в большую литературу поэта Софиева. Возможно, это связано с тем, что за все годы искренних публицистических и толковых академических исследований по этому автору просто не было. Возможно, кто-то, заламывая руки, назовет Софиева гражданином, мыслителем, но он таковым в современном социокультурном пейзаже пока не воспринимается. Помнится, начало девяностых открыло нам много имен в потаенной культуре, но потом-то пришло понимание: это даже очень хорошо, что кто-то был в забытьи, ведь на большее могли претендовать лишь номенклатурщики.

А Юрий Софиев заслуживает большего. Уже в возрасте, признавая всю загубленность жизни, он по-прежнему полон ею: «Неужели в самом деле смерть уже стоит где-то за дверями, а я и стариком себя совсем не чувствую. Нет ни усталости, ни равнодушия к жизни. А все та же нестерпимая жажда».

Статьи по теме: