Внутренние эмигранты

Любому за право быть вне своего времени и пространства приходится платить по гамбургскому счету. Советская эпоха и нынешнее ее смутное продолжение породили в своих лучших представителях феномен внутренней эмиграции. Новый проект о них, неоцененных, но мощно актуализировавшихся в наши дни

Внутренние эмигранты

Они разные, их невозможно ранжировать. Среди них есть художники, писатели, переводчики, ученые. Их редко можно увидеть в разного рода поминально-памятных сборниках, биографических опусах, хотя в новейших e-энциклопедиях они в препарированном виде уже имеются. Будь то художник Павел Зальцман, писатель Николай Раевский, переводчик Георгий Богин, иллюстратор и поэт Юрий Бек-Софиев, философ Ауэзхан Кодар, историк Нурбулат Масанов, ряд будет не самым продолжительным. Большинство из них оставили заметный след в разных областях творчества и науки, тем не менее сейчас они практически не упоминаемы даже специалистами. Но за каждым из них была универсальная идея фикс, которую они успели внятно себе сформулировать, она же в силу реальных причин в их время не получила общественной известности.

Художник и писатель

О казахстанском художнике и писателе Павле Яковлевиче Зальцмане (1912–1985) слышали многие, по крайней мере, в европейской гуманитарной сфере он становится все более узнаваемым. Начало жизни было блистательным и многообещающим: ученик Павла Филонова (художник, основатель школы аналитического искусства), член объединения «Мастера аналитического искусства», позже — художник-постановщик на «Ленфильме». После эвакуации, с 1943 года, судьба Павла Зальцмана связана с Казахстаном. В 1948–1953 годы художник был отстранен от своей профессиональной работы на время кампании по борьбе с космополитизмом. Как и при жизни, так и после нее, он — вне толпы. Все обозначенное любопытным образом соединяется с его широчайшей известностью в Германии, США, России и Израиле. Можно предположить, что количество его литературных публикаций и работ о нем в ближайшие годы в Европе и США будет возрастать.

В алма-атинском справочнике «Художники Казахстана» за 1987 год скупо перечислено: заслуженный деятель искусств Казахстана, основные произведения: оформление художественных фильмов «Личное дело» (1932), «Девушка-джигит», «Поэма о любви», «Ботагоз», графическая серия «Не забывать», реплики к стихам Олжаса Сулейменова, серия «Базары» (1980–1982), главный художник киностудии «Казахфильм».

Заметим, несмотря на более чем скромный уровень самих фильмов, декорации и изобразительное решение в них весьма любопытны. Были общие выставки, была определенная известность, но не более. К сожалению, практически нет воспоминаний о нем как о художнике-постановщике, главном художнике «Казахфильма». Но дело не в каких-то знаках почитания или обывательской известности. Павел Зальцман как-то абстрагированно почитаем в профессиональной среде казахстанских художников, при этом о его литературном творчестве казахстанские гуманитарии практически не осведомлены. Диссидентствующим, как в свое время стиховед Александр Жовтис, или фриково-отстраненным от жизни, как художник Сергей Калмыков, он тоже никогда не был.

В советские годы и сейчас его предпочитают называть «приезжий художник». Это о художнике, который нащупал что-то очень точное и универсальное в нашем советском, азиатском и постказахстанском. Нельзя сказать, что он сопротивлялся прессингу соцреализма, вернее сказать, он его не видел. Но Зальцман не ушел и в возможный для него андеграунд. Есть в его биографии и творчестве то, что задевает. Уникальный художник, непростой в своей гениальности писатель и поэт прошедшего века, проживший большую часть своей жизни в нашем городе, который его уже не помнит, Павел Зальцман был и остается особенной фигурой в мировом и казахстанском медиальном пространстве. Удивительное свойство — существовать в своем времени и, не будучи сопротивленцем внешне, быть одновременно вне толпы и над толпой.

Трагичен в трех проявлениях

В чем эта особенность? Она явно выражена в его изобразительном творчестве, в его текстах, в его работе в казахстанском кино. Павел Зальцман удивительно близок нашему времени, точнее будет сказать, он видит его насквозь. Изображенные на портретах Зальцмана лица завораживают, кстати, так же действуют на читателя и его неторопливые описания людей и событий в дневниках. Критики от искусства называют это особенной графической техникой, выраженным психологизмом и эмоциональностью. Тревожно-напряженный человек, живущий в тоталитарном государстве, в визуальном осмыслении Зальцмана тем не менее находится вне границ этого государства. Многие из таких героев носят «маски», так можно себя обезопасить от постороннего и опасного взгляда. И тут же он в своих картинах и графике предлагает другой результат — опустошенного внешне и внутренне человека, в котором нет глубины и нет пространства. Даже в 1983 году, после персональной выставки, оказались возможными упреки в формализме, уродстве: «Через все работы проходит одна и та же глубокая мысль — все мы куклы и мертвецы. Это открытие принадлежит вам, товарищ Зальцман! Только оно не ново. Искусство Зальцмана социально опасно». Знакомые современные интонации чиновников от искусства.

Мир, выстроенный Зальцманом, по мнению арт-критика Юрия Герчука, тревожен и неуютен, иррациональный до абсурда, он реален и соответствует современному пониманию трагических парадоксов прошлого столетия.

С его литературным творчеством все сложилось иначе. Конечно, удивляет его способность писать в никуда и, судя по воспоминаниям родственников, он даже не пытался издать написанное, скорее, опасался неизбежных последствий. А написанное становится на наших глазах актуальной современной литературой посттоталитарного общества. Роман «Щенки», повесть «Memento», дневниковые записи, стихи при жизни автора никогда напечатаны не были. Только XXI век открыл нам уникального писателя-поэта. Художественную экспрессию и апокалиптичность, столь характерные учителю Филонову, он переносит в свою поэзию и прозу. Кстати, и в литературном творчестве от авангарда и зауми он переходит к абсурду и гротеску, отличающим его пьесы. На сегодняшний день большая часть литературного творчества Зальцмана находится в собрании архивов Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете (Германия). Издано два романа, пьесы, мемуары еще ждут своего издателя.

Воины. Акварель. 1978 год

Невозможно воспринимать его дневниковые записи как бытоописательные тексты — это цельная, захватывающая читателя целиком проза. Зальцман во всем и всегда остается самим собой. Описание же кафкианства бюрократии (тогда еще советской) и человеческого вырождения озадачивает близостью к нынешним казахстанским реалиям. В них же сохранился редко упоминаемый ныне колорит того времени: та самая смесь примитивных и безграмотных начальников от культуры с бессловесными арт-поденщиками.

Предвидение клановой системы

Павел Зальцман в своем незаконченном романе «Средняя Азия в Средние века», изданном только в прошлом году, описал нечто очень важное и ускользающее от адекватного проговаривания в нас нынешних — выморочно-постсоветских. Писатель удивителен не теми литературными мирами и рядами, в которые его обоснованно вписывают. Главное, пожалуй, то, что в автобиографических заметках художника столь оригинально проявляется идея литературы факта. Его миры интермедиальны — он одновременно кинохудожник и литератор в классическом смысле слова. По всей видимости, предпринимаемые сейчас в Германии, России и Франции академические попытки вписать роман в эстетику мирового модернизма, увидеть черты «магического реализма» любопытны, новаторски и важны. Хотя бы для того, чтобы мы здесь понимали, какого уровня художник жил, работал, творил в Алма-Ате в одно с нами время, но был вне любой реальности.

К чему сводится его основная идея? Кипчаки, как замечает в послесловии к роману дочь писателя Лотта Зальцман, собирательный образ социального типа, сформированного советской социальной системой. Личность существует только в клане, так же как в советской системе человек — всегда винтик социального механизма. Все же следующий фрагмент ближе не к 1930–1940 годам прошлого столетия, а к нашему смутному времени и даже фейсбучно-вацаповским диванным баталиям: «Кипчакам не нужны пустяки — бумажные книги, но зато их много. Это важно. И они все как один. Без различий». В этом выводе Зальцман оказывается созвучным с идеями Нурболата Масанова, казахстанского историка и политолога, о том, почему именно в Казахстане так быстро прижилась (и добавим от себя: по-прежнему процветает) советская общность. Писатель эту же мысль обозначил и развил еще в тридцатые годы. Клановый тип существования — это всегда психология обезличенной и некритичной толпы. В подобной клановой стадии приятия себя возможны диктаторы, наслаждение для которых «возмутившегося подавить, врага победить, вырвать из корня, то, что имеет, — взять, домочадцев его заставить вопить, заставить слезы течь по их лицу и носу» (цитата из романа).

Теория культурной памяти, созданная в наши дни исследовательницей Аледой Ассман, оказывается близкой к творчеству (литературному и изобразительному) Павла Зальцмана. Как это и должно быть в культуре и науке, получается два автора: наша современница, профессор Констанцского университета в Германии и сосланный в сороковые годы в Алма-Ату спецпоселенец думали и писали об одном, но только в разные годы — об очень важном и ускользающем от адекватного проговаривания в европейской и постсоветской культуре. Кстати, оба автора разрушают один из мифов, согласно которому власть и искусство живут в далеких друг от друга мирах. Возможно, только благодаря внешней отстраненности Павел Зальцман смог реально увидеть своих современников и нас, их потомков, удобных для наших же правителей.

Статьи по теме:
Повестка дня

Коротко

Повестка дня

Тема недели

Груз-2020

Как скажется на казахстанских предпринимателях очередной виток роста нагрузки на бизнес?

Экономика и финансы

Позволь деньгам вырасти

Повышение предельных ставок КФГД, скорее всего, запоздало и не станет стимулом для возврата валютных вкладов в казахстанские банки