Наука по науке

Деньги, институт репутации, сильные журналы, сообщество профессионалов — элементы, без которых нельзя развивать науку

Наука по науке

Казахстанская наука страдает из-за хронического недофинансирования и непрозрачной системы распределения денег. Правительство планирует довести расходы на НИОКР до 1% ВВП к 2025 году, сейчас этот показатель — 0,12%. Доктор PhD по политическим наукам, член Совета молодых ученых при Министерстве образования и науки РК Жаксылык Сабитов говорит, что с увеличением финансирования следует наладить и систему распределения денег. «Неработающую систему можно сравнить с дырявым сосудом, сколько ни лей туда воды, он не заполнится», — шутит он. Но только денег и работающей системы распределения денег недостаточно для развития науки, считает спикер. Важнее денег сильная научная среда, которую не получится создать без института репутации, рейтинга ученых, сильных журналов и серьезных конференций.

Умный, но без денег

— Жаксылык Муратович, решит ли проблемы казахстанской науки увеличение финансирования, как считают многие? Вы в своих публикациях о состоянии дел в казахстанской науке писали о том, что прозрачное распределение денег и сильная научная среда важнее денег.

— Бесспорно, нужно увеличивать финансирование. Но чтобы получить отдачу от дополнительного финансирования, необходимо сначала создать работающую научную систему и прозрачную схему распределения.

Например, в Казахстане в абсолютных цифрах на науку выделяется больше, чем в Кыргызстане или в Узбекистане. Но деньги не доходят до рядовых научных сотрудников. Их обычно успевают освоить наверху.

Пример из жизни. Для написания двадцатитомной истории Казахстана выделили 200 миллионов тенге. В результате пятилетнего финансирования не было издано ни одного тома. Сделанная работа сдана в Фонд науки, и на этом все. Одно из нарушений, обнаруженных во время экспертизы, — за четыре тома одним исполнителям заплатили три раза. Тройная оплата за работу — это показатель глупости или коррупции? По-моему, ответ очевиден. Ответственный за это человек не понес наказания.

Проблему, когда деньги осваиваются наверху, усугубляет другая: их действительно выделяют мало. В 2016 году бюджет Института истории и этнологии составил около 55 миллионов тенге. Из этих денег 20 миллионов ушли на зарплату 51 научного сотрудника. Давайте подсчитаем. Делим ФОТ научных сотрудников на их количество и получаем, что один сотрудник в год заработал 400 тысяч тенге. Никто, понятное дело, за такие деньги работать не станет. Для сравнения: зарплата моего знакомого, профессора Назарбаев Университета (НУ), в том же году составила 56 миллионов тенге. Как весь бюджет нашего главного исторического института!

— Неработающая система привела к неравенству среди ученых?

— К огромному неравенству. Один профессор НУ получает как две кафедры любого другого вуза. Профессора НУ зарабатывают такие деньги, какие они получали бы в США, а иногда и выше. Доклад о науке свидетельствует, что средняя зарплата работников сферы высшего образования в 2017 году составляла около 55 тысяч тенге. Из нее еще следует вычесть налоги. Люди вынуждены брать несколько ставок, чтобы банально выжить. Средняя зарплата сотрудника НИИ — 119 тысяч тенге. Таланты не готовы работать за такие деньги, им легче уехать или уйти в другую сферу. Остаются энтузиасты, которые берут несколько ставок в разных местах, следовательно, им не хватает времени на науку.

На проекты, инициированные Маратом Тажиным в 2014 году, было выделено несколько миллиардов тенге. В 2017-м меня в составе группы послали провести аудит результатов по шести большим проектам. Среди них были как качественные, так и некачественные работы. В некачественных встречались плагиат, фабрикация данных, подлог и фальсификации. Самый банальный случай — чужую работу выдали за свою. Это возможно, поскольку часто проверяющий не имеет должной квалификации, чтобы оценить научную ценность работы. Он просто верит тому, что написано.

— Можно ли оценить ущерб от непрозрачного распределения денег?

— Историку, чтобы написать качественную статью для научных изданий, входящих в Scopus и Web of Science, нужны мозги и месяц работы. По моим очень общим расчетам, минимальная стоимость статьи историка составляет 500 тысяч тенге — это зарплата и другие расходы. Максимальная — несколько миллионов тенге, если нужно работать в архивах. Химику нужно от 5 до 10 миллионов тенге, опять же зарплата, а также расходы на реагенты. Биологу на нормальную статью необходимо минимум 3–4 миллиона тенге.

Страна, которая дает деньги ученым, не умеющим делать науку, всегда будет получать ноль

Мы с коллегой решили узнать, сколько денег в действительности тратится на написание статьи. Взяли госрасходы на грантовое и программно-целевое финансирование за 2015–2017 годы, получилось более 60 миллиардов тенге. Эти деньги пошли на финансирование 1800 научных проектов, по результатам которых было написано 595 статей для журналов, входящих в Web of Science. Получилось, что средняя цена статьи от казахстанского ученого составляет более 100 миллионов тенге. Во много раз превышает реальную стоимость, потому что раньше давали не самым лучшим, а тем, кто со связями. Как будет сейчас, мы увидим по новому конкурсу на грантовое финансирование для молодых ученых.

В прошлом году было несколько скандалов с грантовым финансированием. Самый печальный пример: проект Дурвудхана Сурагана получил 35 баллов из 36 возможных, что обеспечило третье место из 4488 проектов, если мне не изменяет память. Сураган — талантливый математик, он первый из Азии, кого отметили международной премией The Ferran Sunyer i Balaguer Prize. Ему отказали в финансировании, хотя по наукометрическим данным он один из главных математиков страны. Это является показателем того, как несправедливо распределяли финансирование при министре Сагадиеве. Неизвестно, как будет с приходом нового министра. Он обещает сделать распределение денег более прозрачным и конкурентным.

Пропустите академика

— Каков механизм распределения бюджетных денег на науку?

— У нас три вида финансирования: базовое, грантовое и программно-целевое. Базовое финансирование покрывает коммунальные расходы и зарплату административно-управленческого персонала (АУП). Например, в Институте истории и этнологии работали 59 человек, и восемь из них выполняли административно-управленческие функции. Базовое финансирование стабильное, поэтому административно-управленческий персонал получит зарплату в любом случае. Хотя, надо сказать, зарплата небольшая. Директор института получал чуть больше 100 тысяч тенге, хотя сюда могли добавляться гранты, при их наличии.

Второй вид — грантовое финансирование. Именно на него рассчитывает ученый. Если он не получает грант, то у него вообще не будет денег. Еще существует программно-целевое финансирование (ПЦФ). Чтобы получить деньги по ПЦФ, нужны сильные социальные связи. Ведь сумма ПЦФ намного больше, чем сумма грантового финансирования.

— Существующая система распределения грантов громоздкая. Чтобы получить грантовое финансирование, ученым нужно получить добро нескольких ведомств. Научный проект проверяет уполномоченный орган, Национальный центр государственной научно-технической экспертизы (НЦТИ), Высшая научно-техническая комиссия при правительстве, национальные научные советы (ННС). Какую цель ставили реформаторы, выстраивая такую сложную конструкцию?

— Экспертиза выглядит иначе, чем вы описали. Научный проект отправляется трем экспертам. Они оценивают проект и выводят средний балл. После чего проект отправляется в один из ННС, который принимает окончательное решение.

Что касается реформы, у закона о науке 2011 года свои плюсы и минусы. Огромный плюс в том, что была введена прозрачная на тот момент система распределения грантовых денег. Еще один плюс — появилась международная экспертиза. До этого ученые обращались в комитет науки, в работе которого было много коррупционных рисков и субъективизма, например, гранты давали уважаемым академикам, потому что они светилы.

Закон 2011 года сломал систему блата. Но потом появились ННС, которые ухудшили систему распределения денег. Три эксперта на оценку научного проекта тратят где-то месяц. После того, как они выставят средний балл, научный проект отправляется в ННС. Там решение о финансировании принимают люди, которые могут и не разбираться в проекте. Во-первых, они принимают решение за 5–10 минут. Как они могут оценить, если до этого эксперты, подчеркиваю, узкоспециализированные эксперты, потратили на это месяц? Во-вторых, в ННС мало высококлассных специалистов-универсалов, которые могли бы понимать научную значимость по всем научным направлениям, которые курирует данный ННС. Может быть так, что в составе ННС только один эксперт по одному направлению. Он может быть субъективен в своем решении или мотивирован проголосовать за проект своего знакомого.

Приведу пример из своего опыта. Мой проект набрал 30 баллов из 36 возможных, но его отклонили. Буквально на днях мне рассказали, как было дело: один знаменитый академик по совету одного начальника отклонил мой проект. Хотя аналогичный проект, но уже с 22 баллами, получил финансирование. Победивший проект с 22 баллами был проектом члена ННС.

К тому же половина членов ННС являются сотрудниками Нацпалаты «Атамекен» — это люди, далекие от науки. Добавлю, что члены ННС часто раньше отбирались в нарушение существующих правил.

Главный в науке

— Новый министр предложил точечные изменения, например, открытое голосование, размещение информации о победивших проектах, более четкий отбор членов ННС. Как вам кажется, этих мер достаточно или следует полностью перестроить систему распределения денег?

— В тактическом плане точечные меры улучшат ситуацию, которая была в 2018 году. Но лучше всего исключить ННС. Неправильно, когда за пять минут определяют судьбу проекта, на оценку которого эксперты потратили месяц. Должен быть четкий механизм: три эксперта оценили и поставили средний балл, выигрывает проект с наибольшим баллом. Единственное, тут нужно ввести апелляцию, которой сейчас нет. Некоторые могут не согласиться с экспертами — для этого и нужна апелляция. Следует продумать такую опцию. В закон о науке следует добавить, что базовое финансирование должны получать все ученые. Одно слово изменит судьбу казахстанских ученых. Кроме того, МОНу следует открыть отдельный департамент наукометрии, который будет вести всю научную статистику. Плохое наследие бывших министров в том, что министерство само не знает, что творится в науке.

Приведу пример. Перед тем, как стартовал конкурс для молодых ученых, чиновники МОН говорили, что в стране есть примерно тысяча молодых ученых, которые соответствуют условиям конкурса. На прошлой неделе конкурс завершился. Было подано 1376 заявок. Хотя молодых ученых, которые могли бы подать документы на эти гранты, как мне кажется, в полтора-два раза больше. Это показатель того, что Минобр не располагает реалистичной научно-технической информацией. Более того, имеющаяся информация разбросана по разным подведомственным организациям. Если все их базы объединить в одну, сразу улучшится управление наукой. Нынешний министр собирается что-то делать в этом направлении. По крайней мере, заявленные меры достаточно позитивны.

— Можно ли решить проблемы казахстанской науки традиционным для Казахстана способом — создать единого оператора?

— При Минобре работает информационно-аналитический центр (ИАЦ). Это бюджетная организация, соответственно, у сотрудников небольшая зарплата. И эти люди с маленькими зарплатами пишут программы с миллионными бюджетами. Самая большая проблема госслужбы — неконкурентная зарплата.

Если ИАЦ объединить с НЦТИ, создать наукометрический отдел, поднять зарплату, то из этого можно будет сделать хороший мозговой центр по науке. Он контролировал бы науку, диагностировал бы ее проблемы. Объективный анализ — вот чего не хватает. Например, комитет науки МОН публикует ежегодный национальный доклад по науке, который готовит Национальная академия наук. Если честно, доклад напоминает индийское кино: все танцуют и поют, никаких проблем. Объединив существующие подведомственные организации, можно составлять ежегодный рейтинг казахстанских ученых в каждой сфере.

— Имеет ли смысл укрупнять небольшие по штату научные центры, объединяя их между собой?

— Согласно действующему законодательству недропользователи должны отчислять один процент от расходов на НИОКР. Но проблема в нечетком механизме распределения этих денег. Соответственно, появляются различные варианты, как потратить их. Большей частью деньги тратятся формально и заводятся обратно в компанию. Например, создаются научные центры при компаниях-недропользователях, где имитируется занятие наукой. В итоге НИИ с бюджетом в миллиарды тенге имеют очень низкие научные показатели. Мне кажется, следует создать специальный фонд, куда поступали бы эти деньги от недропользователей и который распределял бы их среди сильных научных организаций.

Охота за знаниями

— Сильной науки не бывает без сильных вузов. Как обстоят дела в этой сфере?

— Да, наука тесно связана с системой высшего образования. В идеале она должна усиливать науку. Но у нас наоборот — система высшего образования бьет по науке, потому что большинство вузов являются фабриками дипломов. Показателен последний скандал: проверка Регионального социально-инновационного университета Шымкента показала, что вуз не соблюдал более 60 из 70 требований. Для собственников вузы превратились в дойных коров, между тем они не платят корпоративный подоходный налог, поскольку относятся к субъектам научной деятельности.

Статистика прошлого года говорит о том, что только половина преподавателей имела ученую степень, треть преподавателей — магистры, а каждый пятый — всего лишь бакалавр. При всей любви к бакалаврам считаю, что они не должны преподавать. Магистры могут работать в вузах в качестве ассистента. У лектора должна быть ученая степень.

Владельцы вузов, для которых главное — заработать деньги, предпочитают нанимать преподавателей без степени, им не надо много платить. В таких вузах держат несколько преподавателей со степенью, чтобы выполнить требования.

В свою очередь люди, которые получают мало денег, не заморачиваются на такой мелочи, как лекция. Читают лекции, скачанные в интернете. Тут даст результаты ужесточение аккредитации. Надо поставить планку, по которой преподавателей с ученой степенью должно быть не меньше 90 процентов. Такое положение, во-первых, повысит статус ученого, во-вторых, увеличит спрос на квалифицированные кадры. А рост спроса, по законам рынка, увеличит заработную плату преподавателей.

— Какие институции необходимы для создания эффективной научной среды?

— Нельзя построить нормальную научную среду без института репутации. Впервые такая система появилась в Европе. Меценаты, которые финансировали науку, не понимали, как оценить уровень ученого. Поэтому обращались к другим ученым, чтобы они оценили работу коллеги. От написанной рецензии зависела судьба проекта и его финансирование. У нас нет всеобъемлющей системы репутации, нарушение этики является нормой. Дошло до того, что некоторые ученые не понимают, чем отличается плагиат от автоплагиата, чрезмерного цитирования. За репутацией своих кадров ревностно следит разве что НУ.

Другая проблема: у нас есть сильные ученые, но нет единого научного сообщества. Например, все лучшие дискуссии по Золотой Орде — тема, которой я занимаюсь, — проходят в Казани. Там есть научное сообщество, проходят конференции, печатаются журналы. Конференции и журналы — два важных элемента, способствующих профессиональному росту ученого. На конференциях знакомятся с коллегами, с новыми идеями, получают обратную связь и критику собственных работ. Наши же конференции превратились в ритуал, куда пятнадцатый раз привозят одну и ту же статью, но с новым заголовком. Науку у нас имитируют. То, чем занимаются ученые в Казахстане, лишь по форме похоже на научную деятельность, содержательно она пуста.

Еще одна проблема. Не работает механизм передачи знаний. Докторант обучается по двум схемам: универсальной и схеме подмастерья. Универсальная докторантура — это когда твоя тема никак не связана со сферой научных интересов твоего руководителя. В Казахстане почти все докторанты обучаются по такой схеме. В мире доминирует другая система, когда докторант становится подмастерьем своего научного руководителя, потому что их научные интересы схожи. Научный руководитель выделяет ему какой-то участок в своем исследовании. Первое время они работают совместно, потом докторант берется за самостоятельные исследования. В науке — как на охоте: нельзя научиться охоте в теории, надо учить человека охотиться. И научить охоте может только практик, который умеет охотиться и добывать научную добычу.

Черный список ученых

— Может быть, для схемы «научный руководитель — подмастерье» не хватает критической массы настоящих ученых?

— Ученые у нас есть. Статистика показывает рост статей в самых лучших журналах. Но это делают люди без больших ресурсов. Если бы мне дали возможность, я взял бы к себе докторантов и постдокторантов; дал бы какое-то направление по теме, которой я занимаюсь. Но проблема в том, что докторантов дают либо тем, кому не хватает часов на кафедре, либо «уважаемым людям». У одного академика не защитились 30 докторантов. Они поступили в докторантуру, проели государственные деньги и не защитились. И все делают вид, будто ничего не происходит. Здесь нет полностью их вины, просто система так работает, что они попадают к тем людям, у которых нет сильного научного капитала.

Нам нужно реформировать докторантуру. Для допуска к защите у докторанта требуют публикацию в журнале с импакт-фактором. В результате выросло число статей с низкой научной ценностью, а Казахстан находится в последней десятке среди всех стран мира по показателю средней цитируемости статьи.

Не нужно требовать от докторанта публикации в журнале с импакт-фактором, требуйте с научного руководителя. Если у него нет учеников, то он слабый ученый, соответственно, слабо подготовит докторанта. Ученый, который хочет вести докторанта, должен иметь определенное количество статей, какой-то уровень индекса Хирша. Понятно, что наукометрия не всегда отражает состояние дел в социальных и гуманитарных науках, но для естественных наук она отлично подходит.

В результате размытых требований у нас в науке существует диктатура ученых с низкими научными показателями. В такой ситуации не работает схема, когда ученый конвертирует научный капитал в экономический, а экономический — в научный. То есть в идеальной схеме он получает гранты, потому что у него высокий научный потенциал, полученные деньги тратит на исследования, по результатам которых пишет статью.

Когда кумулятивное накопление научного капитала не работает, то одна часть ученых занимается наукой просто так, для себя, другая часть — получает деньги, но тратит их не на науку, а на академический туризм. Анекдотическая ситуация: некоторые уже энный раз привозят труды аль-Фараби из Испании. Его труды возят с 1970‑х, однако у проверяющих не хватает компетенции, чтобы оценить научный вклад таких поездок. Наверное, они думают, что это новый аль-Фараби, на самом деле — тот же самый.

— Вы сказали, что нам не хватает качественных журналов для появления нормальной научной среды. Что нужно сделать в этом направлении?

— Хулиганский пример из моей практики. Был такой скандал. Айтишники написали программу, которая генерирует наукообразный текст. В США сгенерировали такой текст и отправили на конференцию в качестве доклада. Его одобрили. В России получилось аналогичным образом: в 2008 году в одном из престижных ВАКовских журналов опубликовали сгенерированный текст, наполненный научными терминами, но не имеющий научной ценности.

В Казахстане я тоже попытался это сделать. Получилось. Статья вышла в ВАКовском журнале под творческим псевдонимом. Экземпляр журнала храню у себя в архиве. Случай показывает, насколько платные научные журналы качественны в научном плане и что публикация научных статей стала бизнесом, а журналы печатают материалы с нулевой ценностью.

Что нужно делать? У нас есть люди, которые пишут качественные статьи. Вот их нужно финансировать, причем на долгосрочной основе. Короткий горизонт планирования является проблемой казахстанской науки. Ученый не знает, чем будет заниматься в следующем году, потому что финансирование под большим вопросом. Еще одна мера: конкурс для казахстанских журналов, которые хотят попасть в Scopus и Web of Science. В эти базы легко попасть, если издаешь действительно научный журнал, а не собираешься заработать деньги.

— Какие еще меры помогут создать нормальную научную среду?

— Прозрачное распределение денег. Нужно выкладывать в открытый доступ информацию обо всех победивших научных проектах. Я говорил, что Казахстан тратит около 100 миллионов тенге на публикацию статей в журналах, которые находятся в Web of Science. В действительности стоимость намного ниже. Следует создать черный список ученых, которые получили большое финансирование (более 50 миллионов тенге в год, к примеру), но не опубликовали ни одной сильной статьи. Блокируйте им доступ к государственным деньгам! Соответственно, больше денег достанется тем, кто занимается наукой, а не имитирует ее. У нас очень много случаев, когда люди получают большие деньги, но ничего не делают. Один институт получил 300 миллионов тенге, я в этой же специфике работаю. У меня не было денег (самые большие затраты легли на иностранных соавторов моих статей, и они были из международного гранта), но вышли три статьи, у них — ни одной, несмотря на финансирование. Страна, которая дает деньги ученым, не умеющим делать науку, всегда будет получать ноль. Поэтому необходима полная прозрачность научной сферы в Казахстане.

Статьи по теме:
Тема недели

От царства теней к диктатуре света

В борьбе с теневой экономикой в Казахстане намечается перелом. Его ощутят и бизнес, и общество

Казахстан

Преимущества развития ВИЭ в Казахстане

Банк развития Казахстана активно развивает проектное финансирование в ВИЭ

Спецвыпуск

Пора кредитовать

Качественный рост становится жизненно необходимым для банков