Экстремизм в головах

Проект поправок в закон о религии содержит в себе потенциал радикализации умеренных мусульман, поэтому нужны либеральные инструменты, чтобы время от времени выпускать пар

Министерство по делам религий и гражданского общества (МДРиГО) презентовало в парламенте законопроект, затрагивающий религиозную жизнь казахстанцев. Новые правила продолжают начатую в 2011 году политику на увеличение государственного присутствия в религиозной сфере и формируют новый поход: государство намерено регламентировать как внешний вид верующих, так и их мировоззрение.

Предлагается, например, запретить демонстрацию внешних атрибутов, которые отражают принадлежность к деструктивным религиозным течениям. Таковыми, по мнению разработчиков законопроекта, станут одежда, закрывающая лицо, характерная борода и укороченные брюки.

И это лишь одна из новелл, закладывающих основу для новых конфликтов. Бюрократия, взявшая курс на жесткую политику в религиозной сфере, от своих планов не намерена отказываться. Выступит ли против парламент — вопрос риторический: в существующей системе он скорее выполняет роль нотариуса, без лишних вопросов заверяющего документ.

В этом уравнении неизвестным остается реакция верующих, особенно тех мусульман, которые колеблются между умеренными и радикальными взглядами. Молчание мусульман может быть и результатом неинформированности. Вспомним земельные митинги: люди начали протестовать через полгода после утверждения закона.

Нужны либеральные механизмы, способствующие переводу протеста в легальное и конструктивное русло

Риск массового протеста верующих минимальный: религиозные общины не организованы и политически пассивны. Возможным последствием жесткого регламентирования религиозной сферы может стать сначала раздражение, со временем — гнев и единичные акты насилия.

В любом случае, если государство, сохранявшее до сих пор формальный нейтралитет, взялось диктовать новые условия, то властям нужно подумать о механизмах, способствующих переводу протеста в легальное и конструктивное русло. Здесь важную роль могут сыграть правозащитные организации, содействующие защите прав и свобод верующих. Они хотя бы объяснят, как надо вести себя с полицейскими. В случае принятия законопроекта последние будут обязаны задерживать и проводить работу с теми, кто носит, как выразился глава МДРиГО, «характерную» бороду и ходит в подрезанных штанах. Не лишним будет организовать ассоциацию мусульман-адвокатов, куда их единоверцы могли бы обратиться за консультацией. Возможно, следует придумать другие либеральные механизмы для того, чтобы время от времени спускать пар.

Хватит либеральничать

Государство взялось наводить порядок в религиозной сфере в 2011 году, когда произошел первый официально признанный теракт. Довольно слабый закон «О свободе вероисповедания и религиозных объединениях» от 1992 года был заменен законом «О религиозной деятельности и религиозных объединениях», направленный на большую институционализацию религиозной сферы.

Новый закон обязал регистрировать религиозные объединения и установил количественный ценз на их создание. Кроме того, обязал регистрироваться как иностранных, так и местных миссионеров. Спорным стал запрет молельных комнат в госучреждениях, армейских частях, судах, больницах, полицейских участках и так далее.

После двух громких терактов 2016 года власти, по-видимому, посчитали, что институциональной реформы недостаточно для подавления экстремизма и что необходим более жесткий подход в религиозной сфере. Напомним, 5 июня 2016‑го в Актобе экстремистская группа напала на оружейные магазины, захватила пассажирский автобус и попыталась напасть на войсковую часть. Случившееся власти расценили как теракт, совершенный гражданами Казахстана по инструкциям из-за рубежа. «Пользуясь либеральностью государственной политики и наших законов, кое-кто захотел проверить государственную власть на прочность, — сказал тогда Нурсултан Назарбаев. — Заявляю, мы всегда будем принимать самые жесткие меры для подавления экстремистов и террористов. Для этого у государства есть все возможности и силы […] Государство примет дополнительные меры по борьбе с теми, кто пытается расшатать общество и страну».

Власти убедились в верности своего выбора еще раз спустя месяц. Руслан Кулекбаев 18 июля ворвался в здание Алмалинского РУВД Алматы и открыл огонь по полицейским. Выйдя оттуда, еще полчаса свободно курсировал по городу, ища силовиков, как он заявил на суде, чтобы отомстить им за годы, проведенные в тюрьме. Расправа с полицейскими была расценена как теракт.

Призыв президента не либеральничать и принимать более жесткие меры против экстремистов бюрократия, по-видимому, поняла буквально: в сентябре 2016‑го Агентство по делам религий было преобразовано в МДРиГО, а линия на подавление последователей всех других исламских течений, кроме мусульман-суннитов ханафитского мазхаба, который власти считают традиционным в силу того, что его исповедует большая часть верующих, стала преобладающей.

Мнение, что ханафитский мазхаб — самый правильный ислам, звучит из уст чиновников разного уровня. «Нужно привлечь квалифицированных имамов, знающих Коран и хадисы, для разъяснения положений традиционного ханафитского мазхаба и его отличий от деструктивных течений», — напутствовал президент вновь назначенного Верховного муфтия Серикбая кажы Ораза в декабре 2017‑го.

Уместно здесь процитировать главу МДРиГО Нурлана Ермекбаева: «У нас традиционной конфессией в исламе является ханафитский мазхаб, как вы знаете. Что касается других представителей различных деструктивных религиозных течений, то, да, они есть в стране и с ними ведется разъяснительная работа. Это их личное заблуждение, это их личное неправильное понимание веры». (О вреде деления на правильных и заблудших мусульман см. «Риск разбалансировки»).

Глобальное пугало

Политическую, скажем так, волю на регламентацию религиозной жизни чиновники поддерживают. И причина тут не в злом умысле, а в природе бюрократической машины: она, как гласит теория, стремится к неограниченному расширению своего влияния, которое увеличивается пропорционально тем больше, чем больше получает новые полномочия и распоряжается дополнительным бюджетом.

Не случайно, подготовленная МДРиГО Концепция госполитики в религиозной сфере на 2017–2020 годы почти полностью о борьбе с радикализмом и экстремизмом, хотя ведомство отвечает за общую политику в этом направлении. Как ни странно, в концепции отсутствует информация о том, что намерено делать правительство в этой сфере, помимо борьбы с экстремизмом.

Бесспорно, угроза терроризма в Казахстане существует, но, думаем, она сильно преувеличена. Авторы концепции религиозной политики больше говорят об угрозах, в числе которых влияние международного терроризма, массированное информационно-психологическое воздействие, риск размывания светских основ государства. Но статистика, озвученная Нурланом Ермекбаевым, не подтверждает этот тезис: в стране почти 10% граждан считают себя атеистами или агностиками, 75% — признают себя верующими, но не исполняют религиозные обряды и только 16% — практикующие верующие.

В госпрограмме по противодействию религиозному экстремизму и терроризму на 2018–2022 годы, разработанной Комитетом национальной безопасности РК (КНБ), возвращение боевиков домой расценивается как серьезная опасность.

На вопрос Expert Kazakhstan: сколько казахстанцев сегодня находятся в зоне боевых конфликтов и/или принимают участие в боевых конфликтах на стороне экстремистских организаций, в КНБ нам ответили, что «по имеющимся данным, количество боевиков из числа граждан Казахстана в рядах международных террористических организаций составляет 130 человек, вместе с ними находятся 270 женщин».

Сколько из них вернутся, если джихадисты по своей природе являются нигилистами, а не утопистами, стремящимися построить справедливое общество? Джихадисты, как метко заметил французский антрополог, специалист по политическому исламу Оливье Руа, едут на Ближний Восток «не жить, а умирать».

Оценки террористической угрозы в Казахстане международными организациями не столь алармистские. Несмотря на ухудшение позиции Казахстана в Глобальном индексе терроризма, республика продолжает пребывать в списке стран с небольшим уровнем террористической угрозы. Нашими соседями по этому рейтингу являются Австралия, Канада — страны, редко упоминающиеся в информационных сводках о совершенных терактах (график 1).

Выводы исследования The World’s Muslims: Religion, Politics and Society, подготовленного Pew Research Center в 2013 году, также говорят о том, что наши власти преувеличивают угрозу насильственного экстремизма в Казахстане.

Согласно исследованию, в республике только 2% мусульман допускают, что нападения на граждан для защиты ислама часто/иногда могут быть оправданными. В Кыргызстане такой точки зрения придерживаются 10% опрошенных, в Турции — 15%, в Малайзии — 18% (график 2).

По данным Комитета по правовой статистике и специальным учетам Генпрокуратуры, количество зарегистрированных преступлений, связанных с экстремизмом и терроризмом (статьи 255–260 Уголовного кодекса РК), выросли с 7 в 2008‑м до 208 в 2017 году (график 3). На первый взгляд, — тревожный звонок, требующий экстренного реагирования.

Но структура по видам преступлений показывает, что более половины приходится на уголовные дела, возбужденные по статье 256 — «Пропаганда терроризма или публичные призывы к совершению акта терроризма» (график 4). Как объясняет социолог, специалист по насильственному экстремизму, руководитель программы внутриполитических и социальных исследований ИМЭП Серик Бейсембаев в своей статье «В плену надуманных угроз»: «Значительная часть этих дел связана с так называемыми последователями нетрадиционного ислама. По сути, поводом для преследования становятся высказывания людей в поддержку своих религиозных взглядов, что расценивается стороной обвинения как превосходство одной религии над другой и возбуждение розни».

Словом, риск роста насильственного экстремизма в стране переоценен. А новый законопроект, по существу, результат буквального понимания бюрократией слов президента, что «мы всегда будем принимать самые жесткие меры для подавления экстремистов и террористов».

У тебя есть борода? Я скажу тебе — да

Законопроект предлагает ввести в юридический оборот понятие «деструктивные религиозные течения», что определяется как «совокупность религиозных взглядов, идей, а также учение, представляющее угрозу охраняемым правам и свободам человека, способные ослабить и/или разрушить нравственные устои, духовные и культурные ценности и традиции».

Новый законопроект — результат буквального понимания бюрократией слов президента

Понятие с оценочной коннотацией, поэтому определение «деструктивные религиозные течения» не применяется в праве, а лишь используется в научных работах. Как, например, оценить, какие именно деструктивные течения и каким образом разрушают нравственные устои. Нравственность либо есть, либо нет. Другое дело, что деструктивные течения могут угрожать конституционному строю или разжигать религиозную рознь, но эти положения предусмотрены в действующих законах.

Представляя законопроект депутатам, г-н Ермекбаев заявил, что подзаконным актом будут определены как внешние, так и идеологические признаки деструктивных религиозных течений. «Предлагается ввести запрет на демонстрацию этих признаков. Например, к внешним признакам деструктивных религиозных течений могут быть отнесены такие вещи, как характерные для радикальных течений в исламе одежда, закрывающая лицо, характерная борода, укороченные штаны, — перечислил глава МДРиГО. — Но не каждый из них в отдельности, а только в комплексе. И специальная экспертиза будет давать определение, является ли это признаком деструктивных религиозных течений или нет».

Допустим, будет с точностью нарисован портрет приверженца деструктивного течения. Но ведь убежденный экстремист, не будь он глуп, для конспирации сбреет бороду и наденет брюки по росту. По внешним признакам, вроде бы, на улицах деструктивных элементов не будет, но количество экстремистов не убавится.

Парадоксально, но подобную идею уже применяло талибанское ведомство по надзору за исламской нравственностью и борьбой с пороками. Специальная дружина ходила по учреждениям и измеряла длину бороды. Те, у кого она была короче предписанной (а по нормативу должна быть чуть больше кулака), наказывались.

Видимо, мерить длину бороды доверят, в случае принятия поправок, полицейским. Тут возникает проблема: наша полиция не избавилась от карательной ментальности и не стала, как в развитых странах, органом больше сервисным. Даже президент страны признал, что казахстанская полиция все еще не друг человека. Было бы наивно думать, что стражи порядка проявят чуткость к подозрительным, на их взгляд, лицам. Всем известны примеры, когда полицейские придираются к курящим на улице, мол, это запрещено, хотя улица по закону не является общественным местом и ограничений на курение там нет.

Неправильный мусульманин

«Религиозный радикализм» — еще одно понятие, которое используется в научной дискуссии, но не употребляется в праве. Религиозным радикализмом авторы законопроекта определяют «крайнюю и бескомпромиссную приверженность лица религиозным взглядам и вероубеждениям, сопровождаемую призывами и действиями по навязыванию иным лицам беспрекословного выполнения религиозных предписаний и догм».

Где здесь граница веры, перейдя которую она превращается в крайнюю и бескомпромиссную? Религиовед, директор Института геополитических исследований Асылбек Избаиров в интервью порталу Zakon.kz описал возможные последствия предлагаемой новеллы так: «Если некий мусульманин Серик “бескомпромиссно” откажется выпить за компанию и при этом неосторожно упомянет вслух религиозный запрет, то будет ли его поведение расценено как навязывание? Не получит ли он клеймо радикала с дальнейшими последствиями? Конечно, здесь я немного утрирую, но на самом деле простор для произвольных толкований может открыться широчайший».

Expert Kazakhstan обратился в профильное ведомство за разъяснением слов «крайний» и «бескомпромиссный». «В контексте предлагаемой поправки они поясняют степень приверженности каким-либо верованиям, воззрениям в сочетании с нетерпимостью к любым иным религиозным взглядам, мнениям и поступкам, сопровождаемым призывами и действиями по навязыванию иным лицам беспрекословного выполнения религиозных предписаний и догм», — ответили в МДРиГО, почти дословно повторив трактовку законопроекта.

Для профилактики правонарушений ведомство предлагает еще одну меру — официальное предостережение. Согласно законопроекту решение об объявлении официального предостережения в письменной форме принимает полиция, если по результатам проверки подтверждаются «сведения о действиях физического лица, создающих условия для совершения экстремистских и террористических преступлений».

Комментируя эту норму на презентации законопроекта, министр сказал следующее: «Полицейские смогут устанавливать гласное наблюдение за подозрительными лицами […] Если их действия могут привести к более тяжким правонарушениям, то полиция может ставить таких лиц на криминалистический учет, а также проводить для этого необходимые следственные действия».

Каким образом определить действия как «создающие условия для совершения экстремистских преступлений», законопроект не поясняет. Если демонстрация деструктивных атрибутов или проявление религиозного радикализма достаточные условия, чтобы сначала объявить официальное предостережение, а затем поставить на криминалистический учет, тогда будет легко испортить человеку биографию. С таким клеймом его вряд ли возьмут на официальную работу, это как минимум. Можно предположить, что верующий подастся в теневой сектор, например, будет торговать на рынке.

Базары, как пишет Серик Бейсембаев в своем исследовании «Религиозный экстремизм в Казахстане: между криминалом и джихадом» являются благоприятной средой для расширения сетей салафитских сообществ, которые формируются за счет личных связей и знакомств. Автор в своем исследовании основывался на интервью, проведенных с заключенными, отбывающими наказание за экстремистскую и террористическую деятельность, поэтому хорошо знает предмет: «Несколько респондентов сказали, что приняли салафитскую версию ислама после того, как устроились на базар продавать мобильные телефоны», — замечает он.

Наделение дополнительными полномочиями полицейских в этой сфере может сказаться на их имидже, который и сегодня невысок. Кстати, авторы исследования Exploring Root and Trigger Causes of Terrorism среди причин, толкающих людей на насильственный экстремизм, на первое место ставят «события, связанные с возможностью проявления мести или контрмер против полицейского произвола».

Директор Международного центра изучения радикализации и политического насилия Питер Нейман утверждает, что полицейские не должны ассоциироваться с политикой борьбы с радикализацией. Ею должна заниматься другая служба, а полицейские — строить с религиозной общиной партнерские отношения. В такой ситуации представители умеренных групп склонны сотрудничать с правоохранительными органами по противодействию терроризму. Подготовленный законопроект в нашем случае нарушает этот принцип — казахстанских полицейских обяжут плотнее заниматься дерадикализацией, а это ударит по их имиджу, который и без того отрицательный.

Деление мусульман на традиционных и «заблудших» загоняет последних в угол. Аналитики индийского Института оборонных исследований и анализа делят причины радикализации на три уровня: микро-, мезо- и макро-. Так вот, на микроуровне люди радикализируются, потому что испытывают проблемы с идентичностью, неспособностью интеграции с обществом, они ощущают отчужденность, приводящую к маргинализации. Именно так могут сыграть дискриминация по внешнему виду, вызов в полицейский участок для официального предостережения, постановка на учет: человек может почувствовать себя отверженным.

Expert Kazakhstan адресовал министерству такой вопрос: могут ли предлагаемые поправки дать обратный эффект, когда умеренные верующие, получив замечание по поводу длины бороды или, возможно, и незаслуженно, официальное предостережение, начнут радикализироваться?

«Достаточно сложным представляется заблаговременно определять реакцию отдельных категорий верующих, в том числе среди придерживающихся умеренных взглядов, на предлагаемые нормы. У отдельных лиц может появиться и обратная реакция, в том числе определенная степень радикализации. Но, как известно, радикализация человека происходит не всегда на почве религии, и как правило, не приводит к негативным процессам. Поэтому предполагаемый вами обратный эффект не будет иметь места», — заверили в пресс-службе МДРиГО.

Кнутом и пряником

Вряд ли законопроекту дадут обратный ход, возможно, направят на доработку, но, в конце концов, примут. Чтобы не усугубить ситуацию, властям следует создать механизмы, переводящие возможный протест в легальное поле. Например, поощрять создание правозащитных организаций, содействующих правам и свободам мусульман. МДРиГО ответственно не только за религию, но и за гражданское общество, поэтому ведомство могло бы через социальный заказ содействовать его развитию.

Такие институты могут вполне эффективно противодействовать радикализации некоторых мусульман. Любой верующий, столкнувшись с нарушением его прав, оказывается, как говорит гражданская активистка Иман Куанышкызы (см. Право на веру) один на один против госмашины. «Правозащитные организации, оказывая правовую поддержку верующим, помогут им осознать, что они не борются за свои права в одиночку», — замечает она.

Не лишним будет союз адвокатов-мусульман, аналогичный Ассоциации мусульманских адвокатов, зарекомендовавшей себя в США и Британии. Тут дело в доверии, которое выше к юристу-единоверцу, еще и обладающему знаниями шариата.

Казахстанская концепция госполитики в сфере религии берет за основу стратегию нулевой терпимости к радикализму, что отражено в законопроекте. Такая же стратегия принята во Франции, в последние несколько лет подвергшейся нескольким террористическим атакам. МДРиГО, обосновывая некоторые новеллы законопроекта, ссылается в частности на французский опыт. Между тем г-н Нейман считает: разгул терроризма связан с политикой нулевой терпимости. Эта политика вкупе с запретом религиозной атрибутики была воспринята как нарушение прав религиозных меньшинств. Результатом, отмечает он, стали массовые теракты во Франции и ухудшение имиджа правоохранительных органов.

Читайте редакционную статью: Не надо укорачивать путь

Риск разбалансировки

Если религиозную сферу ужесточат, неформальная договоренность между силовиками и верующими мусульманами окажется под сомнением, считает религиовед Саид Байбурин.

— Саид Ирикович, к каким последствиям может привести принятие законопроекта, предложенного министерством?

— Основная задача законопроекта — противодействие экстремизму. Но кто его готовил? Люди, которые не имеют ни малейшего представления о религиоведении — науке, которая дистанцируется от теологии и философии, она имеет собственный культурологический подход. Многие люди, ответственные за проведение госполитики в религиозной сфере, попали под волну, когда государству нужны были те, кто работал бы в этом направлении. Поэтому у нас и будут появляться нелепые законопроекты.

Взять, например, регламентацию одежды, бороды и любой другой религиозной атрибутики. Хорошо, оштрафуют какое-то количество мусульман, возможно, арестуют. Какая будет реакция? Я не беру крайние ситуации, но люди пойдут жаловаться правозащитникам, обратятся в Европейский суд по правам человека.

Казахстанцев-практикующих мусульман в стране достаточное количество. Да, многие из нас носители среднеазиатского менталитета, и мы не привыкли идти в суд. Но среди мусульман есть большая прослойка людей с высшим образованием, с правовым сознанием, которые ездят в Европу. Вот они будут жаловаться в первую очередь в Европейский суд, потому что не доверяют местным судам.

— И какая для мусульман от этого польза?

— Возможно и небольшая. Но страна только провела EXPO, одна из идей этого мероприятия — повысить имидж страны, чтобы привлекать больше зарубежных инвесторов. Серия жалоб в Европейский суд, что здесь притесняют по религиозному признаку, что Казахстан в этом плане то же самое, что Таджикистан или Узбекистан, где мусульман держат в ежовых рукавицах, ударит по нашей инвестиционной привлекательности.

Мы же все видели видеоролик о казахстанцах, которые уехали в Сирию. Если есть такая тенденция, значит будут и те, кто готов взяться за оружие. Хотя, не считая небольшую группу людей, которые настроены радикально, мусульманская община Казахстана абсолютно прогосударственная.

— Существует ли риск, что некоторые представители прогосударственного большинства начнут радикализироваться, если будут ограничены их права?

— Во-первых, проповедники ИГИЛ (организация запрещена в Казахстане — EK), других экстремистских организаций и псевдоэкстремистских организаций получают повод говорить умеренным мусульманам, мол, вы были прогосударственными, а теперь, смотрите, как действует государство.

Во-вторых, не обязательно, чтобы мусульмане решились на насильственные акты, которые к религии не имеют никакого отношения, но некоторым силам, допустим, беглым олигархам недовольство верующих сложившейся ситуацией окажется на руку.

— Какой должна быть государственная политика в сфере религии, чтобы предотвратить радикализацию умеренного большинства?

— Надо брать пример с США, Канады, Австралии. Там либеральный подход, именно такого подхода нам не хватает. Там не запрещают ни одной книги по исламской теологии. Они понимают: какой смысл запрещать, если все это есть в интернете. Мы должны более либерально подходить к делу. Нужно поднимать крышку бурлящего котла, чтобы выходил пар. Если же мы закроем котел плотно, он перевернется.

Того, что на западе Казахстана стало больше радикально настроенных мусульман, можно было избежать. Но туда же отправляли, так скажем, нелиберальных имамов. Кто такой проповедник? Это человек, который приходит в недружелюбную среду и начинает проповедовать. Он меняет идеологию этой среды.

На запад страны от муфтията приехали имамы, агрессивно настроенные по отношению к тем мусульманам, которые мыслят иначе, чем они. Эти имамы, естественно, сразу встали в боксерскую стойку. И в результате ничего не добились. Если вы приходите в мечеть, где 90 процентов мусульман исповедуют не классический ислам, присущий Казахстану, а ваххабитскую идеологию, то зачем их называть заблудшими? Это неконструктивно. Проповедник должен ненавязчиво объяснить свою позицию, убедить словом.

— Почему в Казахстане практически нет правозащитных организаций, которые бы содействовали защите прав и свобод верующих?

— В стране царит правовая безграмотность. Вместе с тем среднеазиатская ментальность предполагает решать споры не в правовом поле, а кулуарно. У нас же существует определенная договоренность, закрепленная мужским рукопожатием. Есть некая договоренность между силовиками и мусульманами, чтобы не создавать никому не нужное напряжение. На практике выходит, что мусульмане не собираются, а силовики не применяют статью за совершение молитвы в неспециализированных для намаза местах. Силовики не применяют эту статью, потому что понимают — это не приведет ни к чему хорошему. Если примут законопроект, я даже не знаю, какая будет реакция.

— Возможно ли, что мусульмане не склонны обращаться в правозащитные организации, к юристам, поскольку они считают светские законы противоречащими шариату?

— В исламской юриспруденции, если мусульманин живет на немусульманской территории (а по факту Казахстан не является мусульманской страной, поскольку правовое поле светское) и его притесняют, он имеет право обратиться к правителю этого государства. Такова исламская норма.

Главная причина, почему наши мусульмане не склонны идти к юристам, если нарушаются их права, в среднеазиатской ментальности — договориться по-хорошему. Взять ту же Россию. Там люди больше подкованы в юридическом плане, и когда шел вопрос о запрете на ношение платка, российские мусульмане через юридические рычаги добились решения этого вопроса в свою пользу.

Статьи по теме:
Казахстан

Форум партнеров-2018

АТФБанк и его клиенты пишут свою формулу успеха

Спецвыпуск

Рейтинг годовых отчетов

Годовой отчет АО «Аграрная кредитная корпорация»

Спецвыпуск

Специальное приложение

Годовой отчет-2018: новые ориентиры коммуникации

Тема недели

В фокусе — физическое лицо

Основной тренд современного казахстанского банкинга — нишевой бизнес, цифровизация и сервисы, связанные с использованием информационных технологий