Когда наступит среда?

Деньги для создания здоровой экономики — ресурс важный, но не определяющий. Куда важнее создать инфраструктуру для экономического роста

Шамиль Дауранов
Шамиль Дауранов

Экономист Шамиль Дауранов вопрос о том, почему погибла обрабатывающая промышленность в Казахстане за последние 20 лет, кажется, принимает отчасти на свой счет. Что неудивительно — он много лет проработал в различных министерствах и являлся одним из разработчиков Стратегии индустриально-инновационного развития. За его спиной опыт работы и в Госплане, Госкомстате, Министерстве цветной металлургии Казахской ССР. Сегодня он является независимым экспертом и может выражаться более свободно, чем прежде.

Имея развязанные руки, г-н Дауранов в интервью «Экперту-Казахстан» указывает на ряд важных моментов, которые могут существенно повлиять на страну: рост потребления в Китае, сложность взаимоотношений с партнерами по ЕЭП и — самое главное — на нехватку у отечественных властей системного подхода к развитию страны.

— Шамиль Абдулович, судя по всему, до конца этого десятилетия мировая экономика будет испытывать трудности в связи с накопленными прежде дисбалансами. Каким образом, на ваш взгляд, это в целом отразится на Казахстане?

— В последние годы внешняя среда во многом определяет состояние экономики любой страны, в том числе и казахстанской. Это не зависит от специализации ее экономики на экспорте или импорте товаров и услуг. Для Казахстана экспортный доход, по сути, является генератором изменения внутреннего платежного спроса на товары, услуги и инвестиции. Во всех сферах экономики нашей страны в результате вторичного перераспределения полученного дохода обращаются деньги, вырученные от продажи нефти, газа, металлов, зерна. В результате нарастания проблем во внешней среде данный фон будет ухудшаться. Это объективная закономерность, а не только мое мнение. И такой точки зрения придерживаются авторитетные международные организации и независимые эксперты. Например, специалисты МВФ считают, что нормализация уровня суверенного внешнего долга и консолидация бюджетов проблемных европейских стран полностью завершится лишь через 8—10 лет. В условиях высокого внешнего долга эти страны должны отвлекать значительные финансовые ресурсы государственного бюджета на его обслуживание. В результате появляется дефицит средств на финансирование социальных программ, что вынуждает правительства или увеличивать внешний долг или сокращать бюджетные расходы. Сегодня уровень внешнего долга большого количества стран еврозоны стал зашкаливать, и это вызвало беспокойство со стороны рейтинговых агентств и международных организаций. Рынок же отреагировал на такую ситуацию недоверием к ценным бумагам этих стран, что вызвало резкий рост цен на государственные облигации, что увеличивает расходы этих стран на выплату дивидендов и неизбежно приведет к дефолту этих стран. Для повышения доверия инвесторов правительствам необходимо обнародовать и целенаправленно проводить политику, направленную на сокращение государственных заимствований и бюджетных расходов. Этого можно достичь путем повышения налогов и снижения бюджетных расходов. А такие меры явно не стимулируют развитие реальной экономики. Так что в течение предстоящих десяти лет среднегодовые темпы роста стран еврозоны могут быть ниже предкризисного уровня на 2,0—2,5%. В США существуют крупные проблемы с обслуживанием государственного внешнего долга, что требует ежегодно отвлекать на эту операцию более 25% расходов федерального бюджета. Таким образом, совокупный спрос на товары и услуги в западных странах в течение нескольких лет будет снижаться, что приведет к снижению спроса и на товары казахстанского экспорта.

— То есть раз страны будут сокращать расходы, а не наращивать их, можно сделать вывод, что кейнсианские методы преодоления кризиса уже вышли из моды?

— Трудно быть кейнсианцем, когда у тебя нет денег в бюджете. Как государство поддержит бизнес через общественные работы, строительство инфраструктуры и прочие такого рода меры, если платить за них нечем? Почти каждому члену ЕС сейчас главное — заткнуть дыру в казне. Попытки решить проблемы с помощью кейнсианской теории предпринимались в 2008—2009 годах, однако это привело к «параду» бюджетных проблем в развитых странах. Большие вливания бюджетных средств на поддержание финансового сектора «обескровили» государства. При этом меры по снижению бюджетных расходов за счет малоимущих слоев населения вызвали массовые протесты со стороны работников предприятий бюджетной сферы, студентов и государственных служащих. По всей видимости, волна этих протестов будет нарастать, что принудит власти и крупный бизнес к добровольному переделу доходов между богатыми и бедными в пользу последних.

— А расшевелить экономику, напечатав деньги, у Запада не получится?

— Такая практика использовалась в конце 80-х в СССР и в начальном периоде постсоветского развития, а также во многих других развивающихся странах. В конечном итоге это привело к гиперинфляции и деградации экономики. Наполнение экономики эмиссионными деньгами, не обеспеченными товарным предложением, приведет к разбалансированию совокупного спроса и предложения, обесценению доходов и экономическому краху. В настоящее время только США могут печатать деньги, так как доллар носит статус мировой валюты и может экспортироваться в другие страны. Но от этого экономике США лучше не становится — у нее тоже внешний долг растет. И обслуживать его нужно опять-таки из бюджета.

— Почему никто не предполагал такого сценария еще в 2008 году и не вел себя иначе тогда?

— В начале кризиса государства были достаточно сильны, и возможности заимствований у них были хорошими. Считалось, что власти закроют брешь в финансовом секторе, денежные потоки восстановятся. Получилось же так, что банки выручили, они не разорились. Накопления людей и деньги компаний на счетах остались в сохранности. Но банки по-прежнему не в состоянии кредитовать. Во-первых, они боятся выдавать займы, руководствуясь последним негативным опытом. Во-вторых, сами предприятия не в состоянии генерировать денежный поток, как прежде. И общий спрос снизился, и инвестиции упали, в то же время уровень рисков вырос. То есть, в принципе, вся экономическая жизнь замедлилась.

— Получается, что экономисты не могут сейчас дать внятных рецептов для излечения. Один из признаков того, что экономическая наука зашла в тупик — вручение Нобелевской премии эконометристам.

— Я вообще не понимаю, что такое Нобелевская премия в области экономики. В принципе, есть Маркс и его взгляд на экономику. В Великую депрессию упомянутый выше Кейнс проявился. Вот масштаб личностей, реально очень сильно повлиявших на умы. А когда премию дают за компьютерное моделирование экономических процессов… Тут возможна такая многовариантность… Я думаю, слишком много математиков стали экономистами — в этом проблема.

— Есть хоть кто-то из экономистов, к кому стоит прислушиваться, на ваш взгляд?

— Есть достаточно авторитетные организации, которые на постоянной основе оценивают процессы в мировой экономике — Всемирный банк и МВФ. Там трудятся достаточно квалифицированные аналитики, и их инфраструктура позволяет специалистам из любой страны узнать те методы оценки, которые сегодня преобладают в мире. А также изучить историю и понять, как протекают экономические процессы. В каждой стране имеется макроэкономист, представляющий эти организации, который прошел соответствующее обучение.

— Однако не все еще забыли книгу «Исповедь экономического убийцы», где сотрудник МВФ рассказывает о том, как эта организация осознанно ослабляла страны Латинской Америки. Поэтому правительства развивающихся стран с большим опасением относятся к ее советам.

— Возможно. Но если бы этот факт был признан международными юридическими организациями, а МВФ потеряла бы авторитет и завершила бы свое существование, то «Исповедь» стала не субъективным, а объективным разоблачителем этой организации.

С другой стороны

— Можно ли сегодня хотя бы приблизительно оценить, как все описанные вами процессы повлияют на Казахстан?

— Все это, естественно, скажется на динамике потребления основных продуктов казахстанского экспорта и в первую очередь на уровне мировых цен на нефть и металлы. Однако частично этот негатив для нас будет сглаживаться ростом потребления на развивающихся рынках. В принципе, во всех странах БРИКС, кроме России, которая скорее является поставщиком нефти и металлов на мировые рынки, а не производителем конечной продукции, с 2010 года правительства ориентируются на повышение внутреннего спроса за счет роста доходов населения. Число жителей этих государств, как известно, велико, и удовлетворение их потребностей способно обеспечить развитие экономик. Я видел по одному из каналов передачу, где рассказывалось, как «новые китайцы» демонстрируют свою состоятельность. Они, например, приобретают очень дорогие автомобили. Это говорит о том, что хотя показатель ВВП на душу населения там по-прежнему невелик, но есть уже большая в абсолютных цифрах прослойка, желающая потреблять больше. За счет этого в глобальном масштабе совокупный спрос вырастет, даже несмотря на то что Запад в ближайшее время умерит свои аппетиты. Но и жители Европы или США так или иначе уже все на машинах. Так что нефть и газ Западу все равно нужны, даже если экономики их стран сжимаются. Эти сглаживающие факторы действительно могут несколько повлиять на стоимость энергоносителей. Есть и еще один момент, который влияет на цену нефти. Затраты на ее добычу повсеместно растут. Нефтяники стали больше добывать на Севере — Россия, Канада сейчас запускают такие проекты. Там цена извлечения сама по себе велика. Сегодня нефтедобывающие страны крайне дифференцированно получают доходы. У кого-то себестоимость добычи барреля — 20 долларов, а у кого-то она почти нулевая из-за того, что нефть близко залегает, бьет фонтаном, причем это сырье очень качественное. У нас цена извлечения средняя. Когда говорили, что в Саудовской Аравии она составляет 4 доллара, у нас она была на уровне 12 долларов. Сейчас, конечно, цифры другие. Также будет разрабатываться шельф Каспия — это тоже дорогое удовольствие. Так что ниже определенного уровня цена нефти не упадет.

— Это если ей не будет найдена альтернатива. Вы говорите, что Китай, в частности, будет больше потреблять нефти и нефтепродуктов. Но китайцы ведь очень жестко ведут переговоры по цене. Недавно они чуть было не выдали «Роснефти» кредит в 15 млрд долларов и хотели получить огромный дисконт в обмен.

— В любом случае мерилом будет являться складывающаяся мировая цена. Китайцы, возможно, договорятся о каком-то дисконте, но вряд ли он будет убийственным. Возьмем пример Украины и Белоруссии. Чего они добиваются от России в последнее время, так это дешевого газа и нефти. Но у них не получается договориться. Потому что речь идет о прибыли компаний, а не государств. А компании в любом случае отстаивают свои права. Если хочет какое-то государство кому-то продавать что-то дешевле, чем по рыночным ценам, пусть покупает этот продукт, а потом перепродает кому вздумается, закрывая разницу из своего кармана. Для Казахстана это особенно актуально, так как у нас в нефтяном секторе в основном иностранцы, а собственное присутствие не столь велико. Чего действительно стоит опасаться, так это того, что в недалеком будущем внутренний спрос в Китае будет, конечно, обеспечен, но внешний спрос будет расти незначительно, что ограничит темпы прироста ВВП уже в самой КНР. Однако при любых сценариях рынок Китая и Индии в долгосрочной перспективе будет расти, и к 2015—2020 году Китай станет самой крупной экономикой мира. Так что выгода для Казахстана здесь велика. Мы с окраины мировых товарных и денежных потоков превратимся в наиболее приближенных к ним.

— Почему, по-вашему, Запад так настойчиво продвигал либертарианство в странах третьего мира, но когда кризис затронул непосредственно их самих, эти теории применять не стал?

— Бытие определяет сознание — я так это вижу. В моем понимании все проблемы в экономике последних лет происходят потому, что первые лица очень сильно зависят от того, останутся ли они у власти или нет. Они боятся, что или в результате выборов, или через свержение режимов, как в Северной Африке, население будет смещать их. Именно поэтому никто на радикальные меры или на то, чтобы «обижать» население, не идет. Грецию еще как-то загнали в угол — и правительству там пришлось что-то предпринимать. Но те же американские власти боятся давить на население, ограничивать потребление, поэтому печатают доллары, которые, поскольку они являются мировой валютой, расходятся по всему миру. До какой-то степени им это помогает.

— Ну в США-то скорее не население нужно прижимать, а «жирных котов» с Уолл-стрит. Но нам все проблемы, о которых вы говорили, не грозят, так как у нас нет больших проблем с бюджетом?

— Положение Казахстана на общем фоне будет выглядеть лучше оттого, что правительство после реструктуризации крупных внешних заимствований наших банков не обременено большими долгами. В этом смысле у нас не может быть больших потрясений. Но учитывая, что мы субъект мировой экономики, через мировые цены и совокупный мировой спрос мы не защищены от проблем. Если сокращается экспорт, то сокращаются и поступления в бюджет. А это ведет к тому, что и заработные платы несколько замораживаются. Внутренний спрос тоже сокращается. Поэтому темпы роста у нас будут или нулевые, или небольшие отрицательные — в зависимости от глубины внешних процессов.

— Экономист Марат Каирленов как-то утверждал, что нефтяные доходы у нас почти полностью стерилизовались до поры до времени. Налоговые поступления уходили в Нацфонд, откуда не возвращались. Транснационалы под разными предлогами практически всю прибыль выводили за границу. Так ли уж сильно влияет цена нефти на нашу экономику?

— Марат не совсем тут прав. Иностранные компании прибыль действительно выводят, а нефтяные налоги отправляются прямиком в Нацфонд. Но если взять реальные темпы роста ВВП за последние годы, то есть сокращенные на дефлятор ВВП, и сравнить с реальным темпом роста бюджетных расходов РК (уменьшенных на уровень инфляции), то видно, что последний в 2—3 раза выше. Рост ВВП был у нас на уровне 3—4% в последние годы, а бюджет рос на 8—10%. А если еще вспомнить, что иногда мы при расчете ВВП ценовой фактор ошибочно включаем в реальный, то видно, что одно отстает от другого очень внушительно. Отсюда видно, что сверхдоходы от нефти все равно проникают в экономику. Если бы их не было, как бы мы построили объекты Азиады, допустим?

— Эти расходы обеспечены траншем из Нацфонда.

— Ну, то есть это нефтяные деньги. За их счет зарплаты получали и строители, и все остальные, кто был занят в строительстве.

— Г-н Каирленов объясняет, что пока трансфертов из Нацфонда не было, банкиры под рассказы о нашей нефти занимали на Западе на хороших условиях. И именно финансисты обеспечивали приток денег в экономику, а не нефтяники.

— Но сейчас-то они этого делать уже не могут. В период бума это все удавалось. Казахстанский банковский сектор создавался посредством опережающих по сравнению со всеми странами СНГ реформ. Это позволило ему добиться конкурентных преимуществ и повысить инвестиционный рейтинг, а это в свою очередь означало вход в систему международных финансов с низкой стоимостью заемных денег. До начала мирового кризиса рост производства и услуг, а также денежных доходов населения номинально увеличивался на 12—15%. Это позволяло банкам развивать новые инструменты кредитования малого бизнеса и населения. Кроме того, отдельные банки стали реэкспортировать заемные средства для кредитования экономики и населения в других странах. Регулирующие организации и рейтинговые агентства утратили тогда бдительность. Надежность кредитов с каждым месяцем все падала, а кредитные организации стали скорее заниматься распределением средств, а не изучением финансовой состоятельности клиентов. Экономический кризис все расставил на свои места. Сегодня, даже при наличии активов, наши финансисты боятся кредитовать. Можно сказать, что отечественные банки когда-то отхватили свой куш и теперь будут сидеть тихо годами, ожидая лучших времен. Впрочем, в их оправдание можно сказать, что если нет нормального бизнеса, то и финансовой системе приходится тяжело. Весь малый бизнес сидит у нас на госзаказе или банальной торговле. Крупный же в отечественные банки обращается разве что за зарплатными проектами. У банков нет нормальной клиентской базы.

Без спроса

— Как у нас так получилась, что за двадцать лет не возникло достойного бизнеса, и даже советские предприятия, которые, казалось бы, обладали некими активами, погибли?

— А как по-другому мы могли развиваться? Я не представляю, как могло быть иначе. После распада Союза возникло абсолютно нищее государство, которое не знало никаких современных методов организации своей деятельности. А еще нужно было как-то создавать границу, Министерство обороны и все остальное, чего у республики раньше не было. Собственные инвестиционные ресурсы отсутствовали, а заимствования без высокого инвестиционного рейтинга оказались бы слишком дорогими, что ввергло бы страну в пучину долгов. Просто так печатать тенге? Мы поняли, что это не выход. Сделай хорошую эмиссию — и все поплывет: и валютный курс, и инфляция, и все остальные показатели. Была вроде бы нефть. Профильное союзное министерство знало о существовавших запасах, но приберегало их чуть ли не на 50-е годы XXI века. Из всего этого надо было лепить страну. Некоторые говорят, что мы растеряли советское наследие. Сейчас иногда можно услышать пафосные слова, допустим, такого толка: «Мы, текстильщики, в составе промышленной продукции Казахстана занимали 15%!» Ну занимали. Но мы же либерализовали рынок — а это было главным условием создания конкурентной экономики, к которой мы стремились. И спроса на продукцию такой легкой промышленности, которая имелась, попросту не было. Вот поэтому промышленность и развалилась. Но она не только у нас развалилась, но и во многих других странах. Да, эти отрасли сумела сохранить Белоруссия, но она проводит вульгарную политику. Захотели они свой рубль девальвировать — раз, два — и готово. Что будет с населением, как оно будет жить, станет ли использовать натуральный обмен, их не сильно заботит. Главное — самочувствие предприятий.

— Но мы ведь тоже проводили девальвацию?

— Однако она не была столь мощной. Я так понимаю, что когда шло укрепление тенге во время бума — тогда задача Нацбанка состояла в повышении платежеспособного спроса населения. А когда его главой назначили Григория Марченко, ему нужно было сделать как раз обратное. И девальвировали вроде бы несильно, но все пузыри действительно сдулись. Объективно он привел в соответствие спрос и предложение.

— Он, кстати, не так давно заявил, что члены Таможенного Союза должны вести согласованную монетарную политику.

— И это правильно. Вообще же я считаю, что в организации типа Евросоюза или нашего ЕЭП должны входить примерно одинаковые по экономическому потенциалу страны. Когда в ЕС входило 7 стран — это была нормальная структура. Когда туда путевка открылась для Болгарии, Румынии и всех прочих, разумеется, это привело к проблемам. А туда еще в перспективе Грузия с Украиной метят. Бедные страны вошли в союз для того, чтобы получить какие-то дотации. У них была надежда, что если будут одинаковые правила для всех, то и уровень жизни тоже выровняется. То есть некоторые члены начинают паразитировать на других. И формы могут быть разные. Раз мы теперь в Союзе, Белоруссия много чего может требовать от других членов. Но как с ними можно работать, если они в рамках объединения ни с того ни с сего девальвируют свою валюту? Таким способом они в любом случае сделают свой экспорт дешевле. И это притом что все границы для них открыты. Вот и получается, что в Едином экономическом пространстве оказывается больше политики, чем экономики. А потом еще Киргизия придет, Таджикистан…

— Но какие-то плюсы это объединение стран все-таки несет?

— Конечно, тут не одними только темными красками все писано — влияние будет двояким. Вообще глобализация предполагает создание региональных рынков, которые конкурируют между собой, создавая преимущества для своих участников и формируя региональные корпорации, которым посильно выживать в соперничестве с аналогичными структурами. Естественно, в рамках союза можно выстраивать общую инфраструктуру, которая, например, позволяет выгодно доставить казахстанский товар до морских портов или до границы союза. В рамках объединения можно расширять поставки продовольствия и обеспечивать выгодную переработку ресурсов с поставкой продукции на внешний рынок, минуя множество таможенных и пограничных барьеров. И так далее. Ну и потом, много существует опасений на тему того, что злые россияне, мол, сейчас придут и все скупят. Зачем их обвинять, если они приносят свои инвестиции? То, что они принесут нам деньги, — это не сильно плохо. В любом случае это рабочие места, это заработная плата, это рост квалификации. Кроме того, любой инвестор не против, если кто-то с ним разделит риски. Поэтому они будут создавать много СП.

— Насколько все-таки, на ваш взгляд, это здоровая ситуация, что у нас самые большие компании в стране — государственные и иностранные?

— Да, в стране реальными инвесторами являются корпорации, поставляющие нефть и металлы на экспорт, и государство. Первым нет никакого дела до казахстанского бизнеса, а что до государства, то оно пытается помочь. Но у власти почти всех стран, особенно постсоветских, главный бич — коррупция и чиновничий беспредел. Нужно выстраивать отношения между государством и бизнесом посредством ассоциированных союзов, финансируемых за счет взносов компаний. Вероятно, можно найти возможность снижения НДС для предприятий на сумму взноса в ассоциацию, подконтрольную этим предприятиям. Такая ассоциация сможет формировать отраслевую техническую, маркетинговую, управленческую политику, создавать отраслевые корпорации за счет ликвидации дублирующих функций и так далее. Концентрация производства в несырьевых отраслях и интеграция их в рамках Таможенного союза дают некоторый шанс повысить устойчивость и инвестиционную самостоятельность этих секторов.

Внести удобрения

— Сейчас структуру экономики пытаются подправить с помощью программы Форсированного индустриально-инновационного развития. Как вам кажется, насколько это получается?

— До какой-то степени. Хотя я в одном из проектов занимаюсь экономическим мониторингом ГПФИИР и могу сказать, что пока там результаты не блестящие. Программа разработана в традиционном стиле. То есть она носит скорее титульный характер, чем реальный. По сути это программа для того, чтобы кто-то получил деньги под сомнительные проекты. В основном она содержит отсылки на разные отраслевые программы, которые, в свою очередь, делали люди, обладающие маленьким отраслевым кругозором. Они в своих документах заявляют, что им надо вот столько-то сотен миллионов, чтобы встать на ноги. Но у нас в стране нет какого-то одного отраслевого комплекса, кластера, который обеспечивал бы нам мировое лидерство в каком-то направлении. Некая консолидация имеется у национальных компаний и экспортных. А все остальные, честно себе признаемся, из себя ничего по гамбургскому счету не представляют. Вся наша текстильная, например, промышленность выполняет госзаказ: шьет спецовку для исправительных учреждений, военных, работников национальных компаний. То же и с машиностроителями, которые что-то делают для железной дороги, нефтянки и т.д. Почти все предприятия обрабатывающей промышленности работают на государственные закупки или на закупки национальных компаний. А там все решает комиссия по госзакупкам, а не потребители. Реального производства, основанного на спросе, нет. Если быть объективным, то в Казахстане предпринимательской конкуренции в производственной сфере не было и нет. У нас метода такая — с высокой трибуны большие люди говорят: «Требуем обеспечить ежегодный прирост ВВП до 2015 года на 7%!» В ответ другие люди берут под козырек. Ну если будут высокие цены на нефть — они выполнят обещание. А если не будут?

— Как правильно действовать, по-вашему?

— Нужно удобрять почву, которая создаст в дальнейшем экономический рост. А не быстро осваивать бюджетные деньги и потом удивляться, почему это нет спроса на продукцию и завод стоит. Когда я был одним из разработчиков Стратегии индустриально-инновационного развития, там мы во вставках писали наши опасения, указывая на опыт Индонезии. Она проводила подобную индустриальную политику, затратила миллиарды долларов, построила предприятия, но те так и не стали флагманами, не развивались в соответствии с актуальными требованиями рынка — и деньги оказались по сути выкинутыми на ветер.

— Так чем нужно ту самую почву, о которой вы говорили, удобрить, чтобы пошли правильные ростки?

— Большинство факторов, которые формируют базис экономики, описаны в рейтинге конкурентоспособности. Что там исследуется? Там смотрят на то, как у тебя развиваются информационные технологии, какова квалификация персонала, каково здоровье людей, насколько хороша логистика, какие в стране инновационные и научные направления развиты. Не имея всего этого, очень трудно построить именно индустриально-инновационное общество. Чтобы получить стабильный и реальный рост, надо не торопиться. Программа развития должна быть комплексной и предполагать не только участие государства. Крупный бизнес должен быть заинтересован в ее реализации путем участия своим капиталом и делить с государством риски. Отраслевые исследовательские институты и центры должны иметь творческий контакт с предприятиями и ассоциированными промышленными организациями. Отраслевые ассоциации, о которых я уже упоминал, должны выражать общие интересы предприятий. Отраслевые министерства должны работать исключительно с ассоциированными отраслевыми организациями на принципах демократии и консолидации мнений. Но самое главное — создать инфраструктуру для экономического роста, среду. Вообще, если бы в нашей стране не выдумывали все эти бесконечные программы, а разработали две-три действительно качественные и по ним планомерно и комплексно двигались, от этого было бы больше толка.

Статьи по теме:
Казахстан

От практики к теории

Состоялась презентация книги «Общая теория управления», первого отечественного опыта построения теории менеджмента

Тема недели

Из огня да в колею

Итоги и ключевые тренды 1991–2016‑го, которые будут влиять на Казахстан в 2017–2041‑м

Казахстан

Не победить, а минимизировать

В Казахстане бизнес-сообщество призывают активнее включиться в борьбу с коррупцией, но начать эту борьбу предлагают с самих себя

Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности