Страдания юного Мельхиора

Если написанная более ста лет назад скандальная пьеса Франка Ведекинда о подростках прочитывается сегодня американской культурой как комедия и мюзикл, то отечественные постановщики связывают ее с психоанализом и экзистенциализмом

Страдания юного Мельхиора

На сцене немецкого драматического театра TDK Алматы, который сейчас расположился на площадке галереи «Тенгри Умай», в конце марта состоялась премьера нового спектакля «Пробуждение весны» по пьесе немецкого писателя Франка Ведекинда. Как пояснила режиссер TDK Наташа Дубс, поставить пьесу предложила ее коллега из Германии Марен Пфайффер, выступившая автором идеи и инсценировки.

Пьеса была написана в 1891‑м и сыграна на немецкой сцене только в 1906‑м. Зато уже через год после шумного сценического успеха она была поставлена в России Всеволодом Мейерхольдом в переводе Федора Сологуба, автора знаменитого «Мелкого беса». В то время интерес к этому произведению Ведекинда определялся пристальным вниманием к вопросам пола и секса в культуре Серебряного века. Можно сказать, что Франк Ведекинд пришел в русскую культуру вместе с Ницще, Вейнингером и психоанализом. В целом, как пишут критики, проблемы немецкой мелкобуржуазной морали оставались малопонятными для тогдашнего российского зрителя. Постановка Мейерхольда была раскритикована самим Александром Блоком, упрекавшим Ведекинда в эпигонстве и сытости, а также чуждости спектакля проблемам русского общества того времени. Поменялось ли восприятие пьесы через сто лет, уже после того, как случилась сексуальная революция и отечественный зритель стал членом общества потребления?

Недетские метаморфозы

По мнению автора казахстанской постановки Наташи Дубс, восприятие публики не поменялось. «По-прежнему проводником в мир взрослых для детей является сам взрослый, на котором и лежит вся ответственность. И хорошо, если он не привык уже только потреблять. Призыв к принятию на себя ответственности актуален и сегодня, и завтра, и навсегда»,— утверждает режиссер. Удивительно, но если зритель остается прежним, то интерпретация этого произведения, переводы и постановки определенно варьируются во времени и в разных культурах. Да так, что меняется не только угол зрения и смыслы, но и содержание пьесы, ее сюжет. Не минула сия чаша и казахстанский трехъязычный вариант — в отечественном спектакле персонажи Ведекинда говорят на немецком, казахском и русском.

Чтобы разобраться в приключениях Ведекинда в современном театре, пришлось не только прочитать сам текст пьесы, переведенный Сологубом, но и ознакомиться если не с записями, то хотя бы с рецензиями и описаниями современных спектаклей. Например, в интернете можно посмотреть версию пьесы в постановке украинского театра русской драмы им. Леси Украинки, осуществленной в 2012 году. Это тоже трехъязычный (украинско-русско-немецкий) проект с участием украинских, русских и немецких актеров. Ранее, в 2006‑м, к столетию пьесы по ней на Бродвее был поставлен мюзикл. Такая вот небезынтересная судьба постигла произведение, именуемое в классификаторах драмой. Сам же автор к названию «Пробуждение весны» сделал ироническую приписку «детская трагедия». То, как пьеса оказалась трагикомедией и в итоге превратилась в бродвейский мюзикл, анализирует в рецензии «Подлинный, но ужасный» современный американский писатель Франзен Джонатан. Он указывает на стереотипный прием масскультуры, превращающий персонажей пьесы в рок-звезд, и на коммерциализацию произведения, рассчитанную на вкусы увлеченного протестом подростка. Поэтому в бродвейской постановке мы видим не оригинал, а скорее его влияние, не саму болезнь, а ее последствия.

Как указывает американский писатель, персонаж Мориц Штифель, который у Ведекинда ломает руки и под конец кончает с собой из-за плохих оценок, в мюзикле превратился в панк-рокера с таким талантом и магнетизмом, что представить его себе огорченным плохими оценками просто невозможно. В пьесе главный герой Мельхиор Габор овладевает Вендлой Бергман против ее воли, а в мюзикле эта сцена превращена в громовое торжество экстаза и согласия. Если Ведекинд показывает нам, как одержимый чувственностью юный Гансик Рилов сопротивляется искушению мастурбировать, как он нехотя уничтожает соблазнительную картинку, грозящую «высосать» его мозг, то в двадцать первом веке нам представляют хореографическую оргию с разнузданной работой рук, с брызгами спермы. Если бы Ведекинд жил на сто лет позже, он бы обязательно стал рок-звездой, полагает критик. Несомненно, ею бы стал и родившийся две тысячи лет назад Иисус Христос, и он обязательно сыграл бы в мюзикле «Иисус Христос — суперзвезда». Такое вот рок-н-ролльное прочтение немецкого модерна. 

От сатиры до скандала

На то, что дело в пьесе не обходится без юмора и насмешек (Джонатан вообще считает «Пробуждение весны» комедией) указывает и тот факт, что автор скандальных пьес начинал литературную карьеру в мюнхенском сатирическом журнале «Симплициссимус». По всей видимости, Федор Сологуб, тоже публиковавший язвительные стихи и эпиграммы в антиправительственных журналах, почувствовал в нем родственную душу. То, что от сатиры до скандала по-прежнему очень недалеко, подтверждает и совсем современная история, случившаяся с «Шарли Эбдо».

Подтверждение тому, что Ведекинд написал комедию, а не трагедию и скорее подсмеивается над своими героями, нежели всерьез переживает за них, Джонатан находит у другого известного критика и драматурга Эрика Бентли, автора одного из наименее неадекватных переводов «Пробуждения весны» на английский. Бентли характеризует пьесу как трагикомедию: нескладность этого слова «трагикомедия», как и словосочетания «детская трагедия», хорошо подходит к подростковой любви с ее нелепостями, с ее тоской: как смехотворна юная печаль, как печальна юная смехотворность! Кстати, раскритиковавший постановку Мейерхольда и саму пьесу Блок тоже отмечает «комедийность» произведения, правда, обернувшуюся для русского зрителя иным эффектом. «Приготовляясь смотреть пьесу Ведекинда, я боялся утонченной эротомании…Опасения мои оказались напрасными: ведекиндовские смешки оказались благонадежными сверх ожидания, и чем дальше, тем больше овладевала зрительным залом обыкновенная сонная скука»,— пишет он.

Если пьеса Ведекинда была отвергнута Блоком как невысокое искусство, то для советского зрителя она вообще попала в область запредельного. Ибо, как было разоблачено уже в перестройку: «В СССР секса не было!». Что касается возвращения скандальной пьесы постсоветскому зрителю, то стоит упомянуть постановку Романа Виктюка 1999 года. В этой версии пьеса была прочитана в позднем психоаналитическом и экзистенциальном ключе как история об Эросе и Танатосе.

Щепотка психоанализа, пуд морали

Что касается казахстанской постановки, то в ней мифологическое бессознательное причудливо переплелось с моральной дидактикой. Не был упущен и комедийный антураж произведения. Может, от того, что определенные места пьесы до сих пор веселят публику. С одной стороны, версия напрямую отсылает к поэтико-мифологическому произведению Александра Островского «Снегурочка»: в отечественной постановке использована музыка из одноименной оперы Римского-Корсакова, а на постер спектакля вынесена цитата: «О мать Весна, благодарю за радость, за сладкий дар любви! Какая нега томящая течет во мне…». В образе тающей от любви Снегурочки, олицетворяющей хрупкую юность, обнаруживает себя тема любви и смерти. С другой — спектакль озабочен моральной тематикой ответственности, причем, как мне показалось, не столько взрослых перед развивающимися детьми, сколько самих подростков, когда они, совершая поступки на грани жизни и смерти, должны испытывать не только чувство вины, но и уже нести за них ответственность. Кстати, главный герой Мельхиор в отечественном спектакле (похоже, актер Сергей Тейфель играет сам себя) не только ответственность нести не хочет, но и вины никакой за собой чувствовать не желает.

Кратко сюжет «Пробуждения весны» в подаче казахстанского немецкого театра можно передать так: главный герой, юный Мельхиор, погружен в процесс полового созревания, ставшего для него средством освоения мира. Юноша удовлетворяет свои властно-сексуальные амбиции: совращает одноклассницу и растлевает порнорисунками своего друга Морица. Итогом становится смерть обоих партнеров Мельхиора — один кончает жизнь самоубийством, другая беременеет в четырнадцатилетнем возрасте и погибает от манипуляций знахарки. Главный герой остается в живых. Кстати, казахстанской интерпретации недостает многих сцен и реплик из пьесы, от чего смысл ее меняется. Из скандальной истории она превращается скорее в нравоучительную. Например, купирована заключительная сцена, в которой сбежавший из заключения Мельхиор беседует с безголовым призраком Морица и таинственным человеком в маске. Сия сцена выглядит очевидной пародией на «Фауста» и немецкий романтизм в целом. Но современный отечественный зритель ее бы явно не понял, как не понял и отечественный режиссер: расценивать ли ее как трагическую или как комическую? Далека отечественная молодежь и от постромантического интеллектуализма немецких персонажей, зубрящих латынь, читающих Гете и решающих логарифмические уравнения. Нынешний среднестатистический подросток озабочен совсем другими вещами — как сдать ГЭК и самоудовлетвориться. А главное — ему чуждо экзистенциальное философствование. Исчезли в постановке TDK и сцены с Гансиком Риловым, да и сам Гансик тоже. Возможно, по замыслу он слился в одно целое с Морицем.

По ту сторону принципа удовольствия

Франк Ведекинд продолжает дело разоблачения и развенчания человеческой культуры и морали, следуя идеям иррационализма Шопенгауэра, раскрывшего обратную сторону мира представления, а также Ницше, провозгласившего новую витальную мораль (по всей видимости, в этом и, как указывает Блок, эпигонство писателя). Тут драматург не говорит ничего оригинального: чистых возвышенных чувств нет, за ними стоят инстинкты и сексуальные мотивы. Вот она, обратная сторона индивидуальной нравственности и общественной морали. Нет любви, зато есть половое влечение. «Значит, ты ходишь к бедным людям для собственного удовольствия?» — интересуется Мельхиор у Вендлы подобно древнегреческому софисту, пеняя ей на то, что потом она за это еще и в рай попадет. «Виноват ли скряга, если ему нет радости в том, чтобы ходить к больным и грязным детям! И за это ему суждена вечная смерть»,— заключает юный казуист.

«Фауста» Мельхиор читает как историю нравственной эмансипации и познания плотских утех. Неудивительно, что в итоге ключевой книгой для пьесы и ее героев становится трактат о половом сношении, написанный Мельхиором,— ведь миром правят пенис и вагина. Кстати, эта сцена осталась в украинской версии, как и эпизод гомосексуальной любви юношей среди виноградников. В казахстанский вариант они не попали.

Тема страдания юности — всерьез подхваченная и на всю катушку эксплуатируемая украинской и казахстанской постановками — в сатирическое, комедийное прочтение пьесы вписывается мало. «Я люблю тебя так же мало, как и ты меня»,— говорит Мельхиор Вендле. После этих слов в спектакле театра Леси Украинки следует сцена трогательной подростковой любви, совсем не похожая на изнасилование. А сопровождающая ее возвышенная музыка призвана усилить романтические переживания. Похоже, ирония автора остается непонятой постсоветской, но все еще русской культурой до сих пор. Возможно, это объясняется характерным для Серебряного века удивительным переплетением романтизма и психоанализа.

Вообще, у украинского варианта какой-то нездоровый перебор с романтикой. Режиссер театра говорит на видео, что у нее пьеса ассоциируется с зелеными ростками, пробивающимися через асфальт культуры. В казахстанском варианте тоже звучат нотки романтического драматизма, передаваемые музыкой Римского-Корсакова. Но все-таки тут дидактика и морализм заглушают романтику. Впрочем, это остается только приветствовать. Ведь для нынешней молодежи эмансипация от культурной иерархии — не проблема. Проблема в том, что нет никакой иерархии и авторитетов. Отчего выстроить упорядоченный ценностный космос не представляется возможным. Тема ответственности сопряжена с долгом и идеалами — поэтому сегодня звучит актуально.

В конце хотелось бы отметить сценографию и костюмы к отечественному спектаклю художника Сергея Мельцера, которому удалось передать кислотно-целлулоидную аллюзию весеннего настроения Боттичелли. Кажется, что эстетического в пьесе гораздо больше, чем философского. И кочан капусты, вынесенный на постер, поясняет лучше слов, что многослойность и одновременно шокирующая прямолинейность — противоречивые характеристики, присущие в равной мере как кочану, так и тексту американо — немецкого писателя.

Статьи по теме:
Казахстан

От практики к теории

Состоялась презентация книги «Общая теория управления», первого отечественного опыта построения теории менеджмента

Тема недели

Из огня да в колею

Итоги и ключевые тренды 1991–2016‑го, которые будут влиять на Казахстан в 2017–2041‑м

Казахстан

Не победить, а минимизировать

В Казахстане бизнес-сообщество призывают активнее включиться в борьбу с коррупцией, но начать эту борьбу предлагают с самих себя

Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности