Трудная страна

Неформальных отношений в Казахстане больше, чем в Узбекистане

Трудная страна

Когда у нас говорят об Узбекистане, часто подразумевают, что наши политэкономические системы в самом главном схожи. Это и сырьевая экономика, и суперпрезидентская политическая система. При этом не забудут упомянуть, что мы, дескать, полиберальнее и побогаче. Здесь же выскажут соображения о сильнейшем противоборстве кланов: ташкентский, самаркандский, ферганский или хорезмский делят власть, расставляют своих людей на ключевые посты. И сразу перед глазами появляется не современная республика с ее атрибутами, а средневековая восточная деспотия со всеми прелестями, присущими ей. Как показывает практика, подобный поверхностный подход опасен для понимания соседа.

Впрочем, есть эксперты, которые говорят, что наш южный сосед в модернизации политической системы делает серьезные шаги. И это не тактическая маскировка, а долгосрочный стратегический вектор. Как раз об этом мы поговорили с кандидатом философских наук, профессором Казахстанско-немецкого университета Рустамом Бурнашевым, хорошо знающим тему. 

Тренд задан

— Рустам Ренатович, бытует мнение, что политические и экономические системы Казахстана и Узбекистана имеют много общего, только казахстанская экономика больше, а узбекское политическое устройство жестче. Так ли это?

— Мы склонны искать какое-то сходство среди стран Центральной Азии только потому, что считаем, что они расположены в одном регионе. На самом деле у всех пяти государств ЦА разные политические и экономические системы. С моей точки зрения, у Узбекистана и Казахстана общая только история: мы вышли из «советской шинели». Конечно, если говорить просто «об общем», есть много чего, что можно выделить как общее, ведь когда анализируешь два объекта, всегда можно определить общие черты. Но если говорить о принципиальных характеристиках, то, во-первых, структура экономики у нас разная. Да, в Казахстане и в Узбекистане сырьевая экономика, но здесь важен вид сырья. Мировой опыт показывает, что страны, экспортирующие углеводороды, прежде всего нефть, имеют совершенно другую структуру экономики, нежели страны, экспортирующие другое сырье, например хлопок. Во-вторых, в политических системах двух государств есть серьезное различие. Узбекистан идет по пути институционализации власти и строительства государства по бюрократической модели. Иначе говоря, система власти в Узбекистане не настолько персонифицирована, как в Казахстане. Речь идет, конечно, не о первых лицах государства, а о власти в целом. Узбекская политическая система в общем предполагает, что пост значит больше, чем персона. В Казахстане не так: человек может иметь значительное политическое влияние вне зависимости от занимаемой должности.

Да и фигуры, которые могли бы восприниматься персонифицированно, как «политические тяжеловесы», постепенно дистанцируются от власти. Например, Исмаил Джурабеков — исторически значимая личность для Узбекистана, олицетворявшая персонифицированную систему, полностью ушел из политики в 2004–2005 годах. Несмотря на это, мне представляется, что вектор деперсонализации был заложен еще в начале 1990‑х годов с ликвидации поста вице-президента и дистанцирования от власти бывшего вице-президента Шукуруллы Мирсаидова.

Важно и то, что уже в конце 1992 года на формальном уровне была резко снижена «значимость» дискурса невластных структур. В статье 10 принятой 8 декабря 1992 года Конституции Республики Узбекистан указывается, что «от имени народа Узбекистана могут выступать только избранные им Олий Мажлис и Президент республики. Никакая часть общества, политическая партия, общественное объединение, движение или отдельное лицо не могут выступать от имени народа Узбекистана».

— Можно ли связать институционализацию власти с реформированием парламента в 2005 году?

— Нет, все-таки тренд был заложен раньше. Для понимания Узбекистана необходимо знать, что там осуществляется достаточно серьезное стратегическое планирование: принятые решения долгосрочны и принципиальны. Понятно, что планирование может корректироваться, но тем не менее линия на усиление роли парламента, пока еще виртуального, была определена еще раньше.

Идея трансформации парламента была задумана до того, но запуск реформы зависел от влияния тех или иных внешних факторов. Например, реформу парламента в 2005 году я склонен связывать с усилением западного присутствия в ЦА (операция в Афганистане, активная поддержка стран ЦА со стороны США). Плановая тенденция по институционализации демократизации немножко ускорилась, затем в связи с событиями в Андижане резко замедлилась.

— Какие еще характерные черты институционализации власти вы выделили бы?

— Есть принципиальная разница между тем, как принимаются законы в Узбекистане и в других странах ЦА. В Узбекистане одновременно принимается закон и все подзаконные нормативно-правовые акты. В Казахстане сначала принимается закон, потом утверждается огромное количество подзаконных актов. Во-первых, они не всегда прозрачны, да и их принятие растянуто во времени. Во-вторых, в такой ситуации роль персоны резко возрастает: любой средней руки чиновник может по-своему интерпретировать подзаконные акты и, соответственно, законы.

В Узбекистане же полностью утверждается законодательная база; кроме того, часто такие решения принимаются как целостное постановление кабинета министров, где расписаны все процедуры. В данном случае интерпретация закона, процедуры его исполнения не зависят от личности, то есть возрастает значимость функции.

Сыграть в демократию

— Недавно в Узбекистане прошли парламентские выборы. На ваш взгляд, чем они отличаются от казахстанских?

— В регионе есть три страны, где парламентские выборы имеют значение. Это Кыргызстан с парламентско-президентской формой правления. До последних парламентских выборов, которые прошли первого марта, таковым был Таджикистан. В таджикском парламенте присутствовали партии, которые не разделяют курс Эмомали Рахмона. Однако на последних выборах ни Коммунистическая партия Таджикистана, ни Партия исламского возрождения Таджикистана не попали в парламент. Меняется формат, по сути, Таджикистан пошел по той же схеме, что существует в Туркменистане и Казахстане. Третья страна, где парламентские выборы имеют значение, на мой взгляд, это Узбекистан.

По моему мнению, парламентские выборы в Узбекистане не контролируются жестко со стороны центральной власти. Понятно, что часто включается административный ресурс, но только на местном уровне; существует кое-какое давление, но с точки зрения центральной власти выборы проходят честно. Заранее не прописывается сценарий, по которому какая-то партия должна набрать именно это количество голосов.

Парламентские выборы в Узбекистане не контролируются жестко со стороны центральной власти. Понятно, что часто включается административный ресурс, но только на местном уровне; существует кое-какое давление, но с точки зрения центральной власти выборы проходят честно 

Центральная власть рассматривает парламентские выборы как некую эффективную подготовку к президентским. С конца 1990‑х годов Ислам Каримов выдвигается как кандидат на очередных президентских выборах именно от победившей партии (в 2000 году были определенные нюансы — национально-демократическая партия «Фидокорлар» заняла второе место, но, учитывая ее молодость и имевшийся опыт у победившей Народно-демократической партии, ее электоральная политика была наиболее эффективной). Это позволяет значительно сэкономить ресурсы и даже делать президентские выборы максимально честными. Поскольку победившая и выдвинувшая на главный пост действующего президента партия уже обеспечена солидным электоратом; кроме того, она уже проводила агитационную и электоральную работу, поэтому чувствует себя уверенной в том, что в мало корректируемой борьбе действующий президент наберет необходимое количество голосов.

Другой важный момент. Кандидатов в депутаты выдвигают только политические партии, однако при этом выборы проходят не по партийному списку, депутаты избираются по одномандатным округам. Соответственно, все кандидаты, которые выдвигаются от существующих четырех партий, вынуждены встречаться и работать с населением своего округа. На практике повышается значимость партии в глазах простого избирателя; депутаты парламента привязаны к избирательным округам. Тем самым сохраняется прямая связь между партийными, парламентскими структурами и населением.

Третий интересный момент заключается в отсутствии доминирующей партии в политической системе Узбекистана. Если мы возьмем данные последних трех парламентских выборов, то увидим, что партия, набравшая большинство голосов, выигрывала максимум с одной третью поддержки.

Даже та партия, от которой выдвигается Ислам Каримов, не имеет доминирующего положения. Если лидирующая партия желает продвинуть какое-то решение, то ей необходимо создавать коалицию. Партийная летопись говорит, что за все время, начиная с 1990‑х годов, не было такой ситуации, чтобы одна-единственная партия лидировала абсолютно.

— Политтехнологически такая конфигурация не создаст при определенных условиях сложности для центральной власти?

— Наоборот, это самый эффективный механизм поддержания институциональной структуры государства. Даже если какая-нибудь партия привязывается к тем или иным элитным, олигархическим группам, то существующая партийная и парламентская система вынуждает ее искать компромисс с другими игроками. Для того чтобы закон прошел через парламент, необходимо создавать коалицию. А если мы говорим о решении конституционного характера, которое требует квалифицированного большинства, то тут возникает необходимость коалиции трех партий.

Консенсусная конфигурация многими экспертами воспринимается как некая подготовка к передаче власти преемнику. На самом же деле идет дальнейшая институционализация власти: переход от президентской к президентско-парламентской республике, а затем, может быть, и к парламентско-президентской системе.

В достойном ряду

— Насколько описанная вами картина соотносится с желанием восточного правителя консервировать общественные отношения и передать власть представителю своей семьи или клана?

— Сильно сомневаюсь, что в Узбекистане рассматривают передачу власти по тому сценарию, о котором вы говорите. К сожалению, многие пытаются описывать политическую систему Узбекистана в терминах персонализации транзита власти. Я не утверждаю, что они абсолютно неправы и что абсолютно правы другие. Нет. Я хочу сказать, что нельзя исходить из априорно принятых схем. Если мы отойдем от априорно принятых схем и посмотрим, что делается на практике, то увидим, что в Узбекистане не стоит вопрос о том, чтобы передать власть семье или ставленнику. Речь идет о сохранении институциональной структуры, которая формировалась в течение 25 лет.

Это подтверждается законодательными реформами начала 2010‑х годов: например, закреплением процедур на случай недееспособности действующего президента, чего ранее не было. Бесспорно, в этом плане важны и психологические особенности Ислама Каримова. Четко указывается, что он является технократом и государственником. По крайне мере, так его описывали в тот период, когда я работал в Узбекистане. Модель институционализации власти как раз присуща технократам и государственникам.

Создание устойчивых государственных институтов — у меня есть основания полагать, что это является для Ислама Каримова задачей, выполнение которой будет свидетельствовать об успешности его правления.

— Вы хотите сказать, что выполнение этой задачи даст повод говорить, что Ислам Абдуганиевич является отцом-основателем современного узбекского государства?

— Основателем современного государства он и так считается. Но тут вопрос именно в том, чтобы эта государственность сохранилась и после Ислама Каримова в тех стратегических рамках, которые определены им. Выполнение этой задачи даст основание говорить о том, что Ислам Каримов стоит в символическом ряду, который условно ассоциируется, например, с амиром Темуром.

В Узбекистане принципиально не может быть самовыдвиженцев. Кандидатами могут быть лица, выдвинутые только от партии, что значительно усиливает партийную систему

— Как известно, весной в Узбекистане пройдут очередные президентские выборы. Помимо того, что там выборы проходят в срок, какие отличия от нашей ситуации вы выделили бы?

— В Узбекистане принципиально не может быть самовыдвиженцев. Кандидатами могут быть лица, выдвинутые только от партии, что значительно усиливает партийную систему. Несмотря на всю формальность выборов в двух странах, какие бы кандидаты сейчас ни выдвигались против Назарбаева или Каримова, они оппозицию им не составят. Но необходимо обратить внимание на следующее. Когда человек выдвигается от партии как кандидат в президенты, когда у него есть возможность для агитации, когда его предвыборная кампания связывается с определенной партией, то последняя значительно усиливается. Это мы видим по партии «Милий Тикланиш». Если поддержка партии до того, как Акмаль Саидов выдвигал свою кандидатуру в первый раз, на парламентских выборах не дотягивала до 10 процентов голосов, то на парламентских выборах 2009–2010 годов «Милий Тиклиниш» выходит на третье место с почти 22 процентами. Сейчас она — вторая партия в парламенте с 24 процентами голосов.

Рано еще списывать

— В преддверии президентских выборов Народное движение Узбекистана (НДУ) распространило информацию о тяжелой болезни Ислама Каримова. Подтверждают ли факты, что узбекский президент болен, если нет, то с какой целью НДУ слила дезу?

— Может быть, Каримов и болел, но факты не подтверждают, что он болел тяжело. Буквально через неделю после заявления НДУ о том, что Каримов впал в кому, президент Узбекистана выступил на пленуме Либерально-демократической партии Узбекистана. В настоящее время он совершает поездки по областям, которые, очевидно, не под силу больному человеку.

Что касается цели информационного вброса, то мне трудно объяснить, зачем это было нужно. Мне кажется, что люди, находящиеся за границей, пытались этим привлечь к себе внимание. Достаточно яркие фигуры, которые по тем или иным соображениям покинули Узбекистан и находящиеся в состоянии радикальной оппозиции, сейчас забываются на родине. А такие вбросы, как мне кажется, привлекают внимание.

— Некоторые считают, что НДУ можно верить. Ведь именно это движение распространило информацию о разладе в семье Каримовых, которая после подтвердилась?

— Не согласен, что все подтвердилось. Факт, что совершаются определенные действия по отношению к бизнес-структурам, связанным с Гульнарой Каримовой, имеет место быть. На это указывают документы, публикуемые Генеральной прокуратурой Республики Узбекистан. Но разрыв между дочерью и президентом не нашел своего подтверждения. Такие вещи, как болезнь, семейный разлад, могут знать очень близкие люди, которые входят в узкий круг. Я не могу представить человека, входящего в семью и сливающего подобного рода информацию. Во-первых, такого человека вычислят немедленно. Во-вторых, человек, который передает радикальной оппозиции какую-либо информацию, своими руками исключает себя из ближнего окружения. Да и с точки зрения восточной этики распускать слухи о семейном скандале — крайне некрасивый поступок.

В ситуации с Гульнарой Каримовой мы опять возвращаемся к институционализации власти. Разбирательство в отношении структур, связанных со старшей дочерью, четко показывает, что предпочтение отдается не персоне, а институтам. В этом плане Гульнара Каримова как представитель каких-то институтов находится в одной сфере, как персоналия — в другой.

— Хотелось бы понять, что из себя представляет зарубежная оппозиция, насколько она серьезный политический фактор?

— На деле это не единая сила с оформленной идеологией. Там существует множество векторов. По большому счету это эмигрировавшие люди, причем по самым разным мотивам. Например, лидер НДУ Мухаммад Салих — политический эмигрант, братья Пулатовы тоже относятся к этой категории. В движении есть и те, кто изначально эмигрировал из страны по экономическим мотивам, другие с целью самореализации. Они были в той или иной степени недовольны политической системой Узбекистана и примкнули к политическим эмигрантам.

Сам Мухаммад Салих в конце 1980‑х и в начале 1990‑х годов опирался на солидную институционализированную структуру — партию «Эрк». Именно от этой партии он шел на президентские выборы. После эмиграции какая-та поддержка сохранялась, но в эмиграции он провел больше 20 лет и понятно, что его связь с Узбекистаном стала минимальной. Поэтому НДУ — это не какой-нибудь сильный фактор или значительное объединение. Влияние эмигрантов постоянно сокращается, потому что они десятилетиями находятся за пределами Узбекистана. Связь со страной у них практически минимальная, они не могут влиять на процессы в Узбекистане.

— Влияние НДУ сошло на нет, потому что Узбекистан закрытая страна либо в лице граждан оппозиция не может найти поддержку?

— В современном мире понятие «закрытое государство» крайне относительное. Если в государстве работает мобильная телефония, то человек может получить абсолютно любую информацию; нет методов полной блокировки каналов информации. Более важен структурный момент: они очень длительное время не живут в Узбекистане, а жизнь меняется, те установки, которые были важны для Узбекистана в конце 1980‑х и в начале 1990‑х годов и на основании которых поддерживался тот же Мухаммад Салих, сейчас существенно потеряли в значимости.

А все же есть своя специфика

— Давайте вернемся к президентским выборам. Предвыборная платформа всех четырех кандидатов в принципе ничем особенным не отличается. Однако зацепило, что двое из четырех кандидатов делают акцент на махалле. Каково состояние этого института, если даже кандидаты в президенты говорят о нем в своей программе?

— Для начала нужно сказать вот о чем. В Узбекистане понятие «оппозиция» не такое, как принято в Казахстане. В Казахстане существует официальная позиция и оппозиция ей, которая занимает, по сути, «контрпозицию». Для Узбекистана такая оппозиция — это те, кто сейчас находится в эмиграции. В самом Узбекистане понятие «оппозиция» ближе к американской реальности, где существуют две силы — республиканцы и демократы. То есть силы, которые имеют свое мнение в частных тактических вопросах, но поддерживающие стратегическую линию.

У четырех узбекских политических партий стратегическая линия определена, она связана с действующим президентом, с этапом 24‑летнего развития. Это они принимают, а дальше идут «тактические» отклонения. Соответственно, партийные программы в основном сходны, но различаются тактически, есть свои нюансы, на которые каждая партия делает акцент.

Что касается махалли, то идея возрождения института махалли исходила от центральной власти. Была разработана специальная государственная программа по возрождению этого института. Сегодня в Узбекистане делают многое, чтобы махалли стали полноценным подразделением территориального самоуправления.

— По типу ранних Советов?

— Можно и так сказать — территориальные советы. Они решают очень много вопросов: и те, которые традиционно закреплялись за ними, и те, которые сейчас им специально передаются. Одной из главных функций махаллинских комитетов является распределение социальной помощи. И с этой задачей этот институт справляется великолепно, поскольку больше погружен в ситуацию, нежели абстрактный «собес».

Сегодня функции махаллинских комитетов расширяются. Например, они могут влиять даже на выезд человека за границу, то есть комитет выдает специальную справку, которая в дальнейшем прилагается к документации для получения выездной визы. В этом плане речь идет о традиционном для Узбекистана формате самоуправления, и когда кандидаты в президенты говорят о повышении статуса махалли, то это вполне обоснованный вектор.

Сейчас обозначился следующий тренд. Бывшие чиновники разного ранга, видные политические деятели после отставки теперь начинают работать в махаллинских комитетах. Да, они не облечены прежней государственной властью, но весь их потенциал используется на уровне местного самоуправления.

— Не создаст ли это институт старейшин?

— Нет, в махаллинском комитете люди занимают свое положение не только из-за возраста. Там важны статусные характеристики. Человек может быть относительно молодым, но, будучи высокопоставленным чиновником, может входить в комитет. Здесь мы опять возвращаемся к бюрократической системе, которая выстраивается в Узбекистане.

— Как соотносится клановое формирование элит с институционализацией власти?

— Эти структуры были достаточно сильны длительное время. Например, ряд фундаментальных выступлений Каримова был даже посвящен этому. В книге президента «Узбекистан на пороге XXI века», изданной в 1997 году, специальные разделы были посвящены проблеме клановости, родственно-земляческим отношениям.

Вся эта система существовала и была достаточно важной. Но сейчас ее значение снижается. Например, уход Исмаила Джурабекова часто связывают со снижением значимости кланового подхода в формировании элит. Кадровая политика и структура партийной системы говорит об отходе от традиционной для Узбекистана земляческой клановости.

Статьи по теме:
Казахстан

От практики к теории

Состоялась презентация книги «Общая теория управления», первого отечественного опыта построения теории менеджмента

Тема недели

Из огня да в колею

Итоги и ключевые тренды 1991–2016‑го, которые будут влиять на Казахстан в 2017–2041‑м

Казахстан

Не победить, а минимизировать

В Казахстане бизнес-сообщество призывают активнее включиться в борьбу с коррупцией, но начать эту борьбу предлагают с самих себя

Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности