Новое казахстанское слово

Новые времена — новые нравы, а язык в Казахстане (неважно какой — русский, казахский, уйгурский, татарский и т.д.) предательски отражает только минувшую эпоху

Новое казахстанское слово

Перспективы развития языков на постсоветском пространстве специалистами из разных областей обозначены достаточно точно, в том числе с традиционным указанием «варваризации» всех современных языков. Последнее включает в себя засилие компьютерного жаргона, навязчивое использование новомодного гламурного щебетания, включение в обычную речь «языка падонков». Согласимся в этом случае с очевидным отражением в языковой практике явления глобализации на всем постсоветском пространстве. Этим объясняется то, что основное различие (и, соответственно, объединение) в постсоветской республике происходит не по национальному, религиозному, языковому и другим признакам, а в первую очередь — по имущественному расслоению.

Каковы языковые реалии Казахстана? Общие тенденции вполне закономерны и выглядят, на первый взгляд, пристойно. Казахский и русский языки в деловой, научной и культурной жизни Казахстана заняли свои ранжированные места. В большинстве своих проявлений казахский и, возможно, русский язык в политической и деловой сферах страны соответствуют месту, заявленному официальной риторикой.

Но что есть в официальном казахстанском дискурсе конкретные отличительные черты? В современной казахстанской речи относительно ко всем ее конкретным проявлениям (политическому, судебному, публицистическому и пр.) наиболее очевиден антропоцентризм истолкования (психологи используют также термин «я-схема») — восприятие и оценка всего и вся исключительно с собственной точки зрения. Возможно, в этом нет ничего плохого, особенно в бытовом проявлении. Действительно, «я-схема» во многом обеспечивает быстроту принятия решения, воспоминания и реконструкции, оценку и отрицание того, что не очень подходит под «я-схему». Но «я-схема» одновременно упрощает восприятие действительности. Дискурс, который сознательно не видит «чужие голоса», априори не может считаться объективным. Тогда западное (иное) понимание демократии, гражданских свобод в трактовке казахстанского политолога пригодно для них же, но никак не для нас. Тогда состязательность судебного процесса «видится» казахстанскому судье только как наличие в процессе фигуры обвинителя и защитника и не более.

Несмотря на «внешнюю» логичность казахстанского варианта речи, слово в ней не выражает полного атрибута положения вещей, «реального» события нет. Как правило, минимизация понятий в казахстанском официальном дискурсе дополняется бесконечным повторением и апелляцией к чувствам слушателей, зрителей.

Неживое слово

Любой язык как некая субстанция всегда меняется и не имеет свойства застывать в неизменном виде. В языковой практике казахстанского постсоветского дискурса очевидны процессы обеднения и стандартизации языков. Язык перестает быть феноменом культуры и выступает лишь как средство фиксации и передачи информации. Но любое содержание, в том числе и языковое, должно изменяться, иначе оно просто «ускользнет» из сознания. Владимир Войнович в свое время по отношению к советскому новоязу удачно обозначил это как «предварительный язык». В таком языке очевидны лишь массовые представления, стереотипные и повторяющиеся образы. Первое и самое явное — тяга к общепринятым стереотипам, стандартность и тусклость языка. По этой причине в языке большинства официальных русскоязычных и казахских СМИ Казахстана преобладает исключительно пафосная лексика, столь отличающая язык советского времени. Одновременно с этим в казахстанском публицистическом дискурсе налицо второе «пришествие» канцелярита. Кстати, это плохо хотя бы потому, что отупляет сознание. Все обозначенное присутствует как на республиканском телеэкране, так и в государственных «посылах» и в местечковой социальной рекламе, газетно-журнальной публицистике. Самые последние образчики, адресованные от государства населению, звучат так: «молодежный кадровый резерв», «фактор культуры в эпоху кризиса», «прорывные проекты», «программы на развитие потенциала молодежи» и пр. Проблема в том, что дальше за этими громоздкими словесными клише, как правило, ничего не стоит, и они ничего не пробуждают в сознании тех, кому они адресованы. Для примера попробуем «понять» логику казахстанского учреждения, представленную в регламенте конкурса (цитируется дословно):

— выявление и поощрение студенческой молодежи с активной гражданской позицией, освещающих важные аспекты жизни общества и государства;
— повышение мотивации молодых журналистов к освещению процессов национального и международного уровня;
— возрождение социальной активности подрастающего поколения;
— формирование зрелой гражданской и политической культуры через вовлечение студенческой молодежи к процессу реализации задач государственной молодежной политики;
— создание условий для творческого, социального и духовно-нравственного развития и включения молодых граждан страны в процесс осуществления преобразований в республике;
— формирование у молодежи высокого гражданского, патриотического сознания и чувства гордости за свою страну.

Шесть предложений (целей конкурса) — и все об одном и том же, и ни одно из них не откладывается в сознании. Познавательные структуры сохраняются в сознании, если они трансформируются. Сошлемся в этом ряду на феномен семантической сатиации: многократное повторение одного и того же слова или группы слов приводит к субъективному ощущению утраты смысла этих слов. Действительно, любое осознанное содержание должно непрерывно изменяться, иначе оно «ускользнет» из сознания. Помимо элементарной безграмотности, пространные фрагменты официального дискурса напомнили советские образчики: повторение одного и того же, но разными словами, отсутствие за многими понятиями вещной реальности. Вновь знакомая советская симулятивность и ее новое казахстанское воплощение, в котором означающие так же далеки от реальности, как и прежние советско-интернационалистические.

Резонерство как черта казахстанского дискурса

Налицо явление из когнитивной сферы, получившее в патопсихологии название резонерство. Резонерство во многих и в этом случае тоже выступает как определяющая черта казахстанского дискурса. В характеристику этого явления входят:

  • слабость суждений,
  • многоречивость,
  • претенциозно-оценочная позиция,
  • многозначительность.

Заметим, что резонерство как изначальная языковая стратегия типично при мыслительных расстройствах. В подобном варианте речи нарушен тот порядок и та предсказуемость, которые составляют привычную основу знания. Примеры, подтверждающие резонерство как отличительную черту казахстанского дискурса, могут быть приведены из научного и художественного стиля. Так, книга, посвященная языкам народов Казахстана, состоит из таких маловразумительных наборов: «На платформе суверенитета в последние десятилетия прошлого века на первый план вышел вопрос функционирования языка»; «Во вновь приобретшем независимость государстве поддерживается такое социально значимое начинание, как языковое движение в контексте восстановления справедливости языков в правах функционирования с целью достижения многостороннего языкового развития Казахстана, которое включает в себя развитие государственного языка как одного из самых ущемленных в правах функционирования языков и языков других национальностей и на их базе двуязычия, многоязычия с участием государственного языка».

В казахстанской художественной повести, претендующей на место в современной литературе, та же смесь канцелярита с просторечной лексикой: «Тема наркоты для меня была знакома»; «Я пыталась совершить суицид, но меня спасли»; «Мне, например, не дано что-либо писать, а ты, имея этот дар, просто засовываешь его в жопу»; «Кроме того, мне предстояло соблюдать режим и посещать курс гимнастики по йоговской системе».

Можем ли мы говорить о каком-нибудь риторическом пространстве слов этой повести? В любом случае рассуждать о рождении особого языка молодежи не приходится. Этот текст, как и многие другие казахстанские тексты последних лет, запоминается странным, но весьма типичным и показательным для «взрослой» речи сочетанием канцелярита с молодежными словечками. Они, кстати, совсем простенькие и вовсе не абсурдистки вызывающие, как того хотелось бы от современной прозы. Совсем не важны наши предположения о том, что так современные подростки не говорят. Конечно, можно отнести приведенные примеры только к речевым погрешностям их авторов. Но подавляющее большинство научных и публицистических текстов с неизбежной закономерностью будут отличаться резонерством, канцеляритом и «я-схемой» истолкования.

Казахстанские слова, вызывающие образы или хотя бы претендующие на это, явно изношены и в сознании читателей/слушателей/потребителей уже ничего не пробуждают. Одновременно они избавляют тех, кто их употребляет, от обязанности думать.

Слова-лидеры

Любопытно, что в молодежной речевой практике Казахстана практически не зафиксированы образчики сленга хиппи, зато в значительной мере присутствует влияние уголовного жаргона. Пожалуй, именно по отношению к языковым ассоциациям, зафиксированным в Казахстане в соответствующих словарях, можно говорить об отсутствии этнических стереотипов. В них в первую очередь зафиксировано «мышление толп» — стереотипные образы. Впрочем, ныне на наших глазах русское языковое мышление в России тоже избавляется от «издержек мифологизации». Пожалуй, наиболее вычисляемо следующее: в казахстанском варианте языка, в особенности русского языка, нет «мифов», нет культурологических стереотипов. Советские мифологемы «растворились» бесследно, а на смену им ничего не пришло. В современном казахстанском дискурсе идеально зафиксирована центральная черта всего постсоветского дискурса — его упрощенность и стандартность. Качества языка, которые можно вычислять в написанном и произнесенном кем-то. Для «пользователя» казахстанского слова очевидны лишь постсоветские социальные шаблоны языка и мысли. Пожалуй, именно по этой причине в казахстанском молодежном сленге оказывается более популярным слово «грамотный» (толковый) как неполная замена российского эквивалента «правильный»). Показательны в российской речевой культуре слова-лидеры последних лет: «правильный», «пафосно», «жесть», «партия воров и жуликов» (за каждым из слов — протестные жизненные установки). В казахстанском молодежном дискурсе пока не задаются подобные стандарты и стереотипы социального поведения. Последние популярные казахстанские речевые образчики ближе всего к провинциальному брюзжанию по поводу всего окружающего. Самые типичные слова-клише следующие: цивильно (там все хорошо, но только не дома), беспонтовый (простой или бестолковый), нечто (как высшая оценка чего-либо) — популярные еще в 90-е года слова в российской молодежной среде. Не обнаруживается самое важное в молодежном социолекте Казахстана — продуманное следование определенной идеологии. В конечном счете казахстанский молодежный дискурс не есть феномен постмодерновой культуры, он большей частью болезненно спокоен и глубоко провинциален.

Игра со смыслом

Слова уже становятся скорее фикцией, но никак не событием. Быть может, поэтому в последнее время в казахстанской массовой культуре, так же, как и в российской самых последних пяти лет, наблюдаемы риторические принципы и приемы манипулирования массовой аудиторией (рекламные тексты, пропагандистские компании и т.п.) с суггестивными принципами речевой терапии. Действительно, потребительская или избирающая кого-либо масса избавлена от лишних усилий. По отношению к публичному речевому поведению в Казахстане происходит упрощение смысла (10 шагов, 100 школ, 125 ученых и пр.). При этом формально все правильно и нет ничего расплывчатого.  Игра с размытым смыслом при упрощении смысла просто немыслима и недопускаема сознательно. Любой общественный сдвиг потрясает язык, но что изменилось в казахстанском риторическом проявлении, в том числе и в его молодежном исполнении?

Вразумительный ответ на этот вопрос пока затруднителен. А потому демагогия подменяет собой реальное искусство ведения спора (телепередачи «Азамат», «Начистоту», «За и против», «Открытая студия» и др.). Разные модели поведения и мышления обнаруживаются только благодаря речи. Ток-шоу — это всегда презентация вполне осязаемых убеждений и взглядов. Холеная дама, откормленный здоровячок или, наоборот, простушка-телеведущая с псевдоискренними интонациями или же мальчик-попрыгунчик могут не очень убедительно сопереживать обездоленным, семьям, пострадавшим от пожара и пр. и пр. Но задевают ли они наши чувства и к чему тогда сводится вся их работа? В телепредставлении общественно значимых проблем всегда существует типичный подвох: добротный анализ невзначай подменить на ничего не обязывающие разговоры вокруг и около. Собственно сами образцы речевого мышления казахстанских молодежных и возрастных дебатеров вновь демонстрируют явление восточного резонерства и неуместный пафос. C той же долей вероятности вместо молодежных дебатеров можно подставить чиновников, депутатов, а выводы будут относиться и к ним. У нас речевая манера не служит не только маркером социального статуса человека, но даже профессионализма и мыслительных способностей, в отличие, например, от марки автомобиля. Наш чиновник или политик по-прежнему не имеет контуров просто человека, а, скорее, обладает узнаваемыми речевыми штампами советского администратора. Тогда обличение — расплывчато, вместо позитивных идей — фраза о подготовленном распоряжении. Язык связан с постижением действительности. Именно диалога по исходному условию и не хватает казахстанским речевым образчикам. Замечу, диалогичность может присутствовать даже в одной фразе, брошенной на митинге: «Бабы, не рожайте коммунистов».

Казахстанский дискурс складывается на наших глазах. По-прежнему он — отражение наследия советской империи, но уже имеет отличия от нынешнего российского дискурса. Как такой язык навязывает человеку нормы мышления, познания и социального поведения? Вопросы, на которые еще только предстоит ответить.

Статьи по теме:
Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности

Спецвыпуск

Бремя управлять деньгами

Замедление экономики разводит все дальше банки и реальный сектор

Бизнес и финансы

Номер с дворецким

Карта столичных гостиниц пополнилась новым объектом

Тема недели

От чуда на Хангане — к чуду на Ишиме

Как корейский опыт повышения производительности может пригодиться Казахстану?