Видимый мир

Русский театр драмы им. Лермонтова поставил пьесу американского драматурга, написанную в 50-х.

Видимый мир

Пьеса Ричарда Нэша «Продавец дождя» — о жизни фермеров в период депрессии — быстро стала популярной в Америке, ее поставили на Бродвее, а потом перевели на сорок языков мира, в том числе и на русский: телеспектакль вышел на советском телевидении в 1975 году. То, что пьеса переведена еще в 70-х, сразу почувствовалось в постановке лермонтовцев. Вообще все, начиная от декораций и заканчивая игрой актеров, вызывало ностальгические нотки воспоминаний о советских постановках. Так играли в западную, американскую, жизнь в советское время. Вспомнился спектакль из репертуара лермонтовского театра 80-х «Вкус меда» с музыкой «Битлз». Но он, конечно, был более социально драматизированным, политизированным и следовал идеологии разоблачения капиталистических реалий.

На родине «Продавец дождя» зажил музыкальной бродвейской жизнью, став развлекательным мюзиклом. Постановка же нашего театра больше походит на мелодраму, на социальный спектакль о перипетиях жизни и о том, что, несмотря на них, счастье возможно. Стоит вспомнить и не менее известный голливудский фильм 1956 года режиссера Джозефа Энтони, два раза номинированный на премию «Оскар» за актерскую работу Кэтрин Хепберн и музыку Алекса Норта. Слоган фильма звучал так: «Это рассказ о магии, которая происходит с женщиной, когда она встречает мужчину!». В картине больший акцент сделан на комедию и шутки, историю любви. Драматический накал хотя и присутствует, но как реверанс актерскому таланту, который без драматизма, согласно стереотипам, полностью не раскроешь.

Ковбойская жизнь в кино мало походит на «депрессивную»: она выглядит вполне обеспеченной, несмотря на показанный падеж скота в начале фильма. Почти не акцентируются нотки томительной засухи, ее будто и нет. Складывается впечатление, что дождь героям фильма нужен больше для развлечения, чем для решения сельскохозяйственных и жизненных проблем. К тому же 46 долларов, упоминаемые в оригинальном тексте пьесы, превращаются в киношные уже сто (что символично), как бы возводя американскую жизнь в квадрат благополучия.

На сцене театра Лермонтова жизнь времен депрессии выглядит более простой и натуральной, а жара и засуха ощущаются в течение всей пьесы. Зато в кино более понятна логика и психология отношений героев, яснее выражены характеры и жизненные позиции, очевиднее линии отталкивания и притяжения. В спектакле отчетливее звучит мотив традиционного патриархального уклада — зависимости счастья женщины от наличия мужа и семьи. В то же время говорится, что и мужчина должен уступать и уметь простить и просить женщину. Секрет счастья прост: мечты могут осуществляться — тем более если они такие нехитрые. Каждому важно, чтобы другой был рядом. Ни мужчина, ни женщина не должны быть одиноки, ведь счастье рядом. Такова философия пьесы в подаче лермонтовцев.

Билл Старбак — пришлый, чужак, меняющий уклад жизни ортодоксальных сельчан, в исполнении заслуженного артиста РК Дмитрия Скирты вызывал ассоциации с Лукой из пьесы Горького «На дне». От его игры в роли не осталось ничего авантюрного и мошеннического. Впечатлил простодушной игрой в отца семейства Карри заслуженный артист РК Александр Зубов. Антон Митнев исполнил роль, как казалось сначала, придурковатого малолетки Джима, но трансформировавшегося в конце спектакля каким-то загадочным способом в философствующего повесу. Кристина Храмова в качестве Лизи прожила на сцене трудную женскую судьбу. А Илье Шилкину (Ной) удалось изобразить брутального мужика в полицейской форме с вдруг дрогнувшим сердцем.

Сложно говорить о многогранности сыгранных образов. Все персонажи в пьесе в душе хорошие люди. Причем превращение из «добрых в душе» в очевидно добрых происходит как-то внезапно, подчиняясь какому-то неведомому вселенскому закону. В аннотации говорится о чуде, но ощущения волшебства не возникает даже в конце спектакля. Скорее — возникает чувство побратимства всего человечества. Герои жмут друг другу руки и желают счастья.

Декорации, как и костюмы, были мрачноваты, никакого пиршества для глаз — да и с чего ему взяться: как-никак — депрессия. Правда, было одно дизайнерское ноу-хау: «светопреставление» (от которого вначале рябило в глазах, но потом, по мере его повторения, зрение привыкло) — призванное олицетворять и жару, и дождь одновременно. Запоминалась и сцена с тренингом самовнушения: «Я — красивая», как типично американская ментальность, проявившаяся на нашей почве, как на лакмусовой бумажке. Понятен был и пассаж, когда Лизи изображала «легкую» девушку с глянцевой обложки.

Можно сказать, что пьеса не столько «о вере в обыкновенное чудо, которой почти не осталось в прагматичный век торжества высоких технологий над высокими же истинами», как сказано в аннотации к спектаклю, сколько о роли традиционных ценностей в жизни человека в эпоху неолиберальных гендерных эмансипаций. Она о том, чем жило и что еще совсем недавно ценило предшествующее поколение, пускай (а вернее, тем более) и по ту сторону континента, на родине демократии. В самом деле, трудно не согласиться с режиссером-постановщиком спектакля Владимиром Молчановым, который, как и герой пьесы Билл Старбак, убежден: «Мир принадлежит тем, кто его видит».

Статьи по теме:
Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности

Спецвыпуск

Бремя управлять деньгами

Замедление экономики разводит все дальше банки и реальный сектор

Бизнес и финансы

Номер с дворецким

Карта столичных гостиниц пополнилась новым объектом

Тема недели

От чуда на Хангане — к чуду на Ишиме

Как корейский опыт повышения производительности может пригодиться Казахстану?