Качалка оптимизма

Астана повысила доходность нефтегазовой отрасли, но так и не выработала видение ее развития на длительную перспективу

Качалка оптимизма

Казахстану необходимо максимально использовать благоприятную ценовую конъюнктуру на мировых рынках нефти, чтобы направить нефтедоллары на диверсификацию экономики»,— так начинался текст в самом первом номере нашего журнала в декабре 2003 года. К этому моменту были уже в общих чертах видны потенциал и проблемы нашей важнейшей из отраслей индустрии — нефтегазовой промышленности.

Все эти десять лет бесконечных реформ законодательства о недропользовании, повышения налоговой нагрузки, борьбы за активы все более и более реалистично смотрела Астана на положение дел в этом секторе экономики. Подходя к решению нефтяных дел прагматично, правительство тем не менее так и не стало управляющим своими недрами. Углеводородные ресурсы до сих пор видятся, во-первых, как источник ренты, а уже во-вторых — как инструмент развития. Доказательство тому — масса нерешенных проблем и в добывающем, и в перерабатывающем сегментах нашей нефтянки.

Своя чужая нефть

Двухтысячные в казахстанской нефтянке начинались в обстановке такого оптимизма, равного которому, наверное, уже не будет никогда. Динамично росла добыча углеводородов на уже открытых промыслах, в загашнике было еще несколько неразработанных месторождений с хорошим потенциалом. Только что (в 2000 году) был открыт супергигантский Кашаган, сулящий фонтан нефтедолларов и благосостояние, сравнимое с эмиратским. Нарастающий гигантскими темпами поток извлекаемой нефти казался чем-то само собой разумеющимся и привычным. В 2005 году «Эксперт Казахстан» выражал опасения, что динамика роста добычи нефти пошла на понижение — с 13 до 5,4%.

И уже к середине 2000‑х оптимизм начал подтаивать, а после мирового кризиса 2008–2009 годов, когда перегретые нефтяные цены заметно упали, сократив налоговые поступления в бюджет, в Казахстане с новой силой заговорили о неэффективности работы нефтяников и правительства, коррумпированности отрасли и «проклятии ресурсов». Последняя идея, несмотря на свою тривиальность, популярна у наших интеллектуалов до сих пор.

В Астане, в 1990‑е пытавшейся хоть как-то заработать на своих углеводородах, в то время утвердилось стремление навести в этом секторе порядок и поставить под контроль основных игроков рынка. В правительстве хорошо понимали, что нефтянка — локомотив развития экономики и насос госбюджета, а потому старались добиться, с одной стороны, роста добычи, с другой — увеличения налоговой нагрузки компаний. Обе задачи были настолько сложными для тогдашней ситуации (дело приходилось иметь с иностранными гигантами в условиях заключенных на международном уровне невыгодных контрактов), что проблемой развития национальной нефтегазовой промышленности власть занималась по остаточному принципу. Собственно, и развивать-то было особо нечего: крупнейшие прибыльные проекты разобрали иностранные инвесторы.

Первым шагом в этой нефтяной казахстанской реконкисте стала очередная реформа законодательства о недропользовании, регулярно претерпевавшего изменения в это десятилетие. Другое направление — изменение наиболее невыгодных правительству условий контрактов с нефтяниками, внедрение обязательств по развитию местного содержания.

Тут нужно сказать о таком виде контракта, как соглашение о разделе продукции (СРП) — таковых с середины 1990‑х до середины 2000‑х было подписано с полтора десятка. Подписывали СРП консорциумы инвесторов с одной стороны и правительство РК — с другой. Отличительная особенность таких контрактов — право инвестора сначала возместить все затраты, а только потом перейти к разделу продукции с партнером по сделке. Кроме того, в СРП фиксировался налоговый режим на момент подписания договора, и правительство уже не могло повысить какой-либо налог или ввести новый самостоятельно. Для этого был необходим пересмотр договора, а одностороннее расторжение грозило не только штрафными санкциями, но и ухудшением инвестиционного климата страны в целом, а не одной только отрасли.

Конечно, инвесторы часто пользовались ситуацией, разными способами увеличивая затраты на проекты, занижая стоимость продаваемой нефти (через внутрифирменные расчеты: казахстанская «дочка» продает иностранной материнской компании нефть дешевле рыночной цены, а покупает оборудование и услуги дороже), игнорируя отечественных поставщиков товаров и услуг.

К 2006‑му году Астане все это надоело: началось законодательное утверждение норм о казахстанском содержании, внедрение системы мониторинга и контроля local content в закупках товаров и услуг недропользователями, ужесточались условия конкурсов на предоставление права добычи.

К концу первого десятилетия 2000‑х правительство созрело до введения рентного налога для экспортеров и экспортной таможенной пошлины на нефть. Но когда дело дошло до взимания этих сборов, кабмин нарвался на конфликт с инвесторами консорциума Karachaganak Petroleum Operating (KPO). В 2010 году президент Нурсултан Назарбаев объявил об упразднении такой формы, как СРП, но от действующих соглашений Астана, естественно, не отказывалась.

Отвоеванные твердыни

«Имея законный приоритет в выкупе бизнеса нефтегазовых компаний, ведущих добычу углеводородов в стране, правительство Казахстана готово блюсти государственные интересы, чтобы ослабить влияние иностранных инвесторов в стратегической с точки зрения национальной безопасности отрасли»,— отмечало наше издание после сделки канадской «Харрикейн» с китайской CNPC о продаже «ПетроКазахстана», оператора добычи на Кумколе и владельца Шымкентского НПЗ. Сделка была закрыта в 2005 году, а на следующий год китайцы отдали треть компании «КазМунайГазу» (КМГ), отечественной госкомпании.

Вообще КМГ всегда доставалась ключевая роль в борьбе за возврат от иностранных инвесторов отечественных нефтегазовых активов. Еще в период первых законодательных ужесточений КМГ законодательно получила преимущественное право выкупа выставляемых на продажу пакетов. Мы часто называем его «правом первой ночи».

Впоследствии КМГ станет агентом и рукой кабмина в крупных проектах. Когда в 2008 году правительство договорится о пересмотре кашаганского СРП, КМГ увеличит долю в проекте. Эта же компания станет акционером KPO, когда участники консорциума все же согласятся отдать пакет в 10% в единственном крупном проекте, где казахстанская нацкомпания не была представлена.

История входа казахстанской стороны в Карачаганак в 2010–2012 годах заслуживает отдельной книги. Не случайно мы описывали этот процесс военно-исторической лексикой. KPO, как неприступную крепость, долго осаждали налоговыми и экологическими претензиями с использованием всех доступных административных рычагов. Осажденные инвесторы пытались отбиваться в международном арбитраже. Но у казахстанцев не было сил на генеральный штурм, а у иностранцев — на долгосрочную осаду, поскольку хотелось как можно скорее утвердить план третьей фазы освоения месторождения. В итоге стороны сошлись на 10%, которые достаются казахстанской стороне фактически бесплатно в счет дохода от этой же доли в ближайший период; также консорциум отказывался от претензий к правительству Казахстана из-за взимания платежей, не учтенных в СРП.

Но если все эти истории окончились хорошо для обеих сторон, то кашаганская история из удивительно светлой фантастической повести постепенно превращается в финансово-промышленный триллер. С момента, когда должна была начаться добыча, прошло уже десять лет, и чем дальше — тем страшнее. Многократные переносы старта в извлечении углеводородов с северо-восточного шельфового участка Каспия объяснялись сложностью месторождения, проект освоения которого регулярно корректировался, реконфигурировался и дорожал. Когда же наконец в сентябре 2013 года было объявлено о запуске промышленной добычи, на нефтегазодобывающем комплексе была выявлена неполадка (утечка сероводорода из подземной трубы для транспортировки попутного газа со скважин на завод по подготовке нефти), причины появления которой нефтяники не могут выяснить до сих пор.

Хотя разработка Кашагана оказалась сложнее, чем предполагалось, в инвестпривлекательности проект не потерял. В прошлом году сюда с удовольствием вошла знакомая уже Астане по кумкольской сделке CNPC, сменив подуставшую на международных проектах американскую ConocoPhillips. За несколько месяцев до объявления о сделке «Эксперт Казахстан» подчеркивал: «Вхождение одной из китайских компаний существенно улучшит экономику проекта, обеспечит баланс интересов в консорциуме и создаст противовес технологическому засилью западных корпораций. К тому же чем это не казахстанская модель межстранового согласия?»

Диверсифицировались — дальше некуда

В стране-нефтеэкспортере решения, оказывающие решающее влияние на внешнюю политику, часто принимают не в МИДе, а в углеводородном министерстве. Так и в Казахстане: очень многое во внешнеполитическом ведомстве связано с тем, какие направления экспорта энергоресурсов избирает Астана. Таким образом, дружба с Россией — это, помимо прочих весомых факторов, также результат зависимости от российской трубопроводной системы, отправляющей наши нефть и газ на мировой рынок.

В начале двухтысячных в отечественных СМИ (в «Эксперте Казахстан» в том числе) больше, чем сегодня, присутствовали антироссийские настроения. Конечно, выглядело это не так агрессивно, как в тогдашней грузинской и украинской прессе. Как ни странно, причину такой риторики открывает анализ публикаций нашего издания на тему экспорта нефти и газа за последнее десятилетие. До середины прошлой декады у Астаны еще оставались иллюзии того, что ей удастся диверсифицировать нефтеэкспорт: кроме российского направления появятся сравнимое по потенциалу китайское (по Атасу — Алашанькоу), кавказское (Баку–Тбилиси — Джейхан), иранское. Но время показало, что имеющийся расклад не скоро поменяется.

«Интересно, что запуск нефтепровода Баку — Тбилиси — Джейхан называют хорошим поводом для продолжения «цветных революций» в причастных к этому проекту странах. Мол, США, наиболее активный лоббист БТД и его политический вдохновитель, не рискнут оставлять трубопровод в руках ненадежных режимов»,— предполагали обозреватели «Эксперта Казахстан» в 2005 году.

Примечательно, но с появлением трубы Атасу — Алашанькоу начинает расти и влияние Китая в казахстанской экономике и внешней политике. Труба, откачивающая в Поднебесную нашу нефть, обеспечила приток китайских денег сначала в добывающие активы, а за ними — в другие сектора экономики, показавшиеся соседям интересными. К слову, геополитическая важность трубы была видна с самого момента запуска: несмотря на скромные начальные объемы (в 2006 году было прокачано всего 2 млн тонн), о желании отправлять свою нефть по этому маршруту сразу заявили крупные российские нефтекомпании.

И все-таки это не сравнится с трубой Каспийского трубопроводного консорциума (КТК, маршрут Тенгиз — Новороссийск), которая уже в 2005 году вышла на 30 млн тонн прокачки в год, сопоставимо с половиной добытой из казахстанских недр нефти. В 2010‑м, когда КТК транспортировал уже 35 млн, мы подчеркивали: «Казахстан в рамках своей трубопроводной политики вынужден лавировать между Западом, Россией и Китаем. Казахстан не спешит диверсифицировать каналы поставки нефти в обход России, чтобы не раздражать последнюю, в то же время делает все возможное, чтобы против нас не ополчился Запад».

И хотя задача диверсификации экспорта периодически мелькает в списке актуальных для отрасли, Астану зависимость от России тяготит меньше всего. Неслучайно казахстанская властная элита не сопротивлялась форсированной интеграции с Россией и Беларусью в Таможенный союз, а затем и Единое экономическое пространство. Ведь именно соглашение в рамках ЕЭП о равном доступе к трубопроводным системам трех стран сняло последние нерыночные барьеры для экспорта казахстанской нефти и газа в европейском направлении по российской территории.

Топливная сага

К сожалению, в условиях периферийной экономики, каковой является казахстанская, развитие отдельных ориентированных на экспорт секторов не действует на систему мультипликативно, гармонично развивая все смежные сферы, если только они тоже не дают продукт на вывоз. Пожалуй, более других отраслей этот эффект проявил себя в отечественной нефтепереработке и нефтехимии. Рост добычи углеводородов никак не сказывался на внутреннем рынке топлива, перебивающемся от одного дефицита до другого. Рынка наполовину импортозависимого, рынка, где качество производимого на отечественных НПЗ топлива — это по современным мировым стандартам позавчерашний день.

Рост добычи углеводородов никак не сказывался на внутреннем рынке топлива. Причем, по мировым стандартам качество продукции отечественных НПЗ — это позавчерашний день

«Приоритет добычи углеводородов давно уже довлеет над отечественной экономикой, грозя превратить ее в сырьевой придаток. Сырая нефть идет на экспорт, возвращаясь обратно в виде готовой продукции, за которую отечественный потребитель вынужден платить по мировым ценам. Извлекаемый из недр природный газ лишь частично используется в химическом производстве, а попутный с нефтью либо сжигается, либо закачивается в пласт, хотя из него можно получать множество современных материалов»,— эта наша озабоченность в начале 2000‑х затем свелась к жесткой критике отраслевого министерства — Миннефти и газа, сарказму и эмоциональной заметке «Слова кончились».

Первый топливный кризис, описанный в журнале, произошел в 2005 году, когда произошел резкий рост отпускных цен. Экспертное сообщество уверенно поставило диагноз, который подтверждается и поныне: спекуляция. Кабмин сначала ограничил экспорт ГСМ, но потом прислушался и спустя некоторое время ввел предельные отпускные цены для розничных поставщиков. Но тогда оказалось, что спекуляция — еще не самая большая проблема подотрасли. Куда важнее то, что отечественные НПЗ с и без того скромными мощностями производства наиболее востребованных светлых нефтепродуктов и те технически не способны использовать полностью.

Пути решения этой проблемы лежали в двух плоскостях и к 2009 году стали предметом широкой экспертной дискуссии: либо расширить выпуск на заводах, проведя модернизацию или введя новые мощности, либо ориентироваться на импортные продукты и мощности, используя толлинговую схему. Правительство, проявив сдержанность, не стало искать панацею, а пошло по всем путям, продвигая интересы «КазМунайГаза»: сначала под контроль КМГ перешел последний НПЗ — Павлодарский НХЗ. Одновременно началось привлечение средств на модернизацию квазинационализированных заводов, усилился ретейл-сегмент КМГ. Пару лет назад был запущен механизм толлинга в китайском направлении. Все эти меры, к сожалению, не улучшили обстановку: автопарк страны растет, модернизация НПЗ затягивается, объемы переработки по толлинговой схеме довольно скромны. Дело осложняется вялотекущим конфликтом оптовых и розничных поставщиков топлива: вторые жалуются на то, что для них потолок цен установлен, а для оптовиков — нет. Постепенно становятся важными не столько масштаб проблем, сколько количество и глубина противоречий между участниками рынка.

Статьи по теме:
Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности

Спецвыпуск

Бремя управлять деньгами

Замедление экономики разводит все дальше банки и реальный сектор

Бизнес и финансы

Номер с дворецким

Карта столичных гостиниц пополнилась новым объектом

Тема недели

От чуда на Хангане — к чуду на Ишиме

Как корейский опыт повышения производительности может пригодиться Казахстану?