Девяностые: между ангелом и бесом

Шокирующая реальность 1990-х оказалась для русской молодежи Казахстана слишком тяжелым испытанием, и она искала убежища и у Бога, и у дьявола. Бегство от действительности завело в тупик

Алексеёнок Сергей. Killoметр неба
Алексеёнок Сергей. Killoметр неба

Время идет быстро, и то, что мы по привычке продолжаем именовать постсоветской эпохой, давным-давно утратило цельность, сегментировалось, заполнилось жизнью не одного, а двух или трех поколений, уже и вовсе не помнящих эпоху собственно советскую. Период всеобщего отчаяния сменился периодом первоначального накопления, потом пришло десятилетие сияющего нефтяного пузыря. Ну и вот теперь впереди маячит большой-большой бага-бум. Задача литературы (наверное, не главная, но «одна из») — отрефлексировать два минувших десятилетия. «Большая», раскинувшаяся на полмира русская литература, в той или иной степени эту задачу решает. Сложно сказать, в какой степени решает её казахская литература. Во всяком случае, такие попытки в её рамках предпринимаются, но судить о них предоставим тем, кто знакомится с ней в оригинале. А вот то странное и понемногу рассасывающееся образование, которое условно можно назвать русскоязычной казахстанской литературой, как будто принципиально отказалось от всяких рефлексий по поводу недавней истории. Особенно не повезло девяностым — их словно и не было. Причем любопытна возрастная дифференциация. Старшее поколение литераторов (те, кто не эмигрировали) делает вид, что по-прежнему живет в семидесятых. Собственно, и хлеб насущный они добывают тем же, что и тридцать, и сорок лет назад  — агитпропом и литературным краеведением. Совсем молодые, видимо, считают, что мир родился в тот самый момент, когда они сами свалились в него с Луны, — и нет в этом мире ничего, кроме офиса, ночных клубов и дрейфующего между ними планктона.

А вот как быть с теми, чья личность складывалась именно в девяностые? Как ни удивительно, но они-то в наибольшей (и даже какой-то демонстративной) степени игнорируют конкретные время и место своего земного существования. На вопрос, почему так получилось, отчасти проливает свет роман Сергея Алексеёнка «Killометр неба». Сразу оговорюсь: дальше речь пойдёт не столько о художественных достоинствах книги (которые я бы охарактеризовал как спорные), сколько о том, куда же исчезли девяностые из биографии поколения, которое именно тогда к сознательной жизни и проснулось.

Рождение чудовищ

Пробуждение сознания, как и всякие роды, — процесс болезненный и неприятный. Юность — и вообще нелегкая пора, а уж когда она приходится на эпоху перемен, то и вовсе. Только-только проснувшись и обнаружив вокруг прелести становящейся демократии и обломки советской Атлантиды (не случайно упоминаемые в романе лишь мельком), разум естественным образом не хочет в эту свистопляску включаться и торопится опять уснуть. Мыслящему человеку сделать это тяжело. Тогда в ход идут седативные средства.

В романе два протагониста — Кирилл и Мефодий. Способы отключиться от окружающей суетной реальности они избирают на первый взгляд диаметрально противоположные. Кирилл предпочитает «вещества», как почему-то принято говорить, «расширяющие сознание», то есть, попросту говоря, наркотики. Мефодий же готовится принять духовный сан, а пока в качестве испытания и закалки ассистирует деревенскому батюшке. В подобные крайности  — с одной стороны материалистически-медикаментозные, а с другой — в метафизические — ударялись и мальчики предыдущих десятилетий. Но в девяностые путь и к ангелу, и к бесу стал куда как короче и во всех отношениях проще. Соответственно, яснее обозначился и старый как мир парадокс: хрен ничуть не слаще редьки. (Тут трудно не вспомнить знаменитое определение религии как «опиума для народа»). Крайности имеют обыкновение на каком-то уровне смыкаться, и где бы ни отсиживались герои — в церкви или наркодиспансере, чудовища окружающей действительности без особого труда берут над ними верх. Потому что выбор бегства, а не борьбы — признак слабости, а уж её-то бесы чуют за версту.

Ангелы

Не берусь судить, до какой степени роман опирается на личный опыт автора. Судя по всему, в большой. Тот, кто смотрит на церковь со стороны, как бы к ней ни относился, не сможет до конца избавиться от некоторого положительного или отрицательного предубеждения. Бесцеремонность же, которую позволяет себе автор, вкупе с точностью деталей, скорее, свойственна инсайдеру. Речь идёт не о богохульстве, а о личной суетности людей, которые вызвались Богу служить и которые искренне мучаются от сознания того, как мало соответствуют этой роли. Здесь Алексеёнок абсолютно беспощаден как к Мефодию, так и к его старшим «коллегам». Церковная атрибутика, которая в глазах прихожан должна выглядеть сакральной, самими священнослужителями воспринимается как производственный инвентарь. Говоря пастве о всепрощении, милосердии и прочих добродетелях, сами они — заложники мелкого тщеславия, зависти и других смертных и несмертных грехов и грешков. Их жизнь, полная вполне реальных бытовых и профессиональных тягот, дрязг, интриг, в то же время почти лишена духовного поиска. Слаб человек, и как бы он ни надеялся отсидеться за церковными стенами — он и там не столько Богу служит, сколько собственным слабостям… Вольный или невольный антиклерикализм автора вполне однозначен и убедителен.

Бесы

Если и церковь в изображении С. Алексеёнка — далеко не рай, то учреждения, призванные бороться с наркоманией, изображены в романе сущим адом. Чрезвычайно подробно (я бы даже сказал, излишне подробно и многословно, с несколько садистским удовольствием) автор живописует жестокие быт и нравы соответствующих лечебниц. В советские времена диссиденты любили говорить о «карательной медицине», с помощью которой власти будто бы расправлялись с инакомыслящими. Из романа Алексеёнка же, скорее, можно сделать вывод, что самую страшную расправу врачи и санитары творили (и, боюсь, продолжают творить) над пациентами (а равно и пациенты друг над другом) — по собственной злой воле, и в такой ситуации какое-то специальное науськивание «властей», в общем-то, ни к чему. Если у персонажей «церковного» сюжета помимо удовлетворения низких инстинктов присутствуют какие-то иные мотивы (хотя бы на уровне деклараций), то персонажи «наркоманской» линии даже и не пытаются себя убедить, что в мире существует что-то достойнее иглы, чифиря и других радостей подобного рода.

Задолго до конца романа читатель начинает догадываться, что герои не случайно носят такие семантически рифмующиеся имена. И что по сути дела речь идет об одном и том же персонаже, чья судьба на каком-то этапе чудесным образом раздвоилась, а потом вновь слилась для того, чтобы всё-таки принять бой с чудовищами реальности. Но уже другой, изменившейся реальности — реальности 21-го века. На обложке романа изображены брошенные героями больничные тапочки и ангельские крылья. Страшные сны (на которые были потрачены девяностые годы), различные формы аутизма и эскапизма вроде бы преодолены, начинается грубая явь. О том, какой она окажется, автор обещает рассказать во второй и третьей частях задуманной им трилогии.

О грустном

Принимая во внимание это его намерение и то, что книга действительно не лишена интереса — и как своеобразный документ эпохи, и как карта маршрутов, которыми шла к настоящему времени определенная часть поколения, — не удержусь от претензий формального свойства.

Я бы не сказал, что освобождение «моравских братьев» от бесовских пут выглядит убедительным. Вообще надо сказать, что вызывающая уважение фактическая достоверность в книге Алексеёнка вступает в кричащее, как принято говорить, противоречие с плохой психологической проработкой характеров героев и, соответственно, с малой художественной достоверностью. Другим принципиальным недостатком романа я бы назвал неумение автора распорядиться имеющимся в распоряжении материалом — хорошенько его отфильтровать и организовать. Роман слишком растянут, его можно безболезненно сократить до размеров повести — раза в два как минимум. Выбросить ничего не добавляющие к развитию действия или характеристике персонажей эпизоды, да и количество персонажей свести к необходимому минимуму, соединив в одном функции нескольких, особенно таких, которые не играют сколько-нибудь самостоятельной роли в сюжете. Ну и, наконец, книгу портит неряшливая стилистика:

«Кирилл разглядел высившуюся над всеми фигуру его лечащего врача. Именно высившуюся, а точнее, даже возвышавшуюся». Так и хочется тут дописать: «а ещё точнее — возвышенную». С неуклюжей высокопарностью соседствует столь же неуклюжее морализаторство:

«…плотское влечение молодости, прорывающееся сквозь паутину канонов, было преступно» — это автор хочет сказать, что Мефодий переживает из-за того, что его тянет к прихожанкам. Попытки взять иронический тон автору тоже не всегда удаются.

 «У Мефодия эти каждодневные концерты классической музыки часто вызывали острое желание повеситься, но, как правило, все кончалось исповедью и молитвой». Остаётся только догадываться, к чему это самое желание повеситься приводило во всех остальных случаях!

Если С.Алексеёнок сумеет навести порядок в завалах так называемого «фактажа» и заодно избавится от «высившихся, а точнее, даже возвышавшихся фигур» и «паутин канонов», то здорово облегчит жизнь читателям своих последующих произведений.

Алексеёнок Сергей. Killoметр неба. — Алматы: СаГа, 201

Статьи по теме:
Спецвыпуск

Бремя управлять деньгами

Замедление экономики разводит все дальше банки и реальный сектор

Бизнес и финансы

Номер с дворецким

Карта столичных гостиниц пополнилась новым объектом

Тема недели

От чуда на Хангане — к чуду на Ишиме

Как корейский опыт повышения производительности может пригодиться Казахстану?

Тема недели

Доктор Производительность

Рост производительности труда — главная цель, вокруг которой можно было бы построить программу роста национальной экономики