Девяностые: между ангелом и бесом

Шокирующая реальность 1990-х оказалась для русской молодежи Казахстана слишком тяжелым испытанием, и она искала убежища и у Бога, и у дьявола. Бегство от действительности завело в тупик

Алексеёнок Сергей. Killoметр неба
Алексеёнок Сергей. Killoметр неба

Время идет быстро, и то, что мы по привычке продолжаем именовать постсоветской эпохой, давным-давно утратило цельность, сегментировалось, заполнилось жизнью не одного, а двух или трех поколений, уже и вовсе не помнящих эпоху собственно советскую. Период всеобщего отчаяния сменился периодом первоначального накопления, потом пришло десятилетие сияющего нефтяного пузыря. Ну и вот теперь впереди маячит большой-большой бага-бум. Задача литературы (наверное, не главная, но «одна из») — отрефлексировать два минувших десятилетия. «Большая», раскинувшаяся на полмира русская литература, в той или иной степени эту задачу решает. Сложно сказать, в какой степени решает её казахская литература. Во всяком случае, такие попытки в её рамках предпринимаются, но судить о них предоставим тем, кто знакомится с ней в оригинале. А вот то странное и понемногу рассасывающееся образование, которое условно можно назвать русскоязычной казахстанской литературой, как будто принципиально отказалось от всяких рефлексий по поводу недавней истории. Особенно не повезло девяностым — их словно и не было. Причем любопытна возрастная дифференциация. Старшее поколение литераторов (те, кто не эмигрировали) делает вид, что по-прежнему живет в семидесятых. Собственно, и хлеб насущный они добывают тем же, что и тридцать, и сорок лет назад  — агитпропом и литературным краеведением. Совсем молодые, видимо, считают, что мир родился в тот самый момент, когда они сами свалились в него с Луны, — и нет в этом мире ничего, кроме офиса, ночных клубов и дрейфующего между ними планктона.

А вот как быть с теми, чья личность складывалась именно в девяностые? Как ни удивительно, но они-то в наибольшей (и даже какой-то демонстративной) степени игнорируют конкретные время и место своего земного существования. На вопрос, почему так получилось, отчасти проливает свет роман Сергея Алексеёнка «Killометр неба». Сразу оговорюсь: дальше речь пойдёт не столько о художественных достоинствах книги (которые я бы охарактеризовал как спорные), сколько о том, куда же исчезли девяностые из биографии поколения, которое именно тогда к сознательной жизни и проснулось.

Рождение чудовищ

Пробуждение сознания, как и всякие роды, — процесс болезненный и неприятный. Юность — и вообще нелегкая пора, а уж когда она приходится на эпоху перемен, то и вовсе. Только-только проснувшись и обнаружив вокруг прелести становящейся демократии и обломки советской Атлантиды (не случайно упоминаемые в романе лишь мельком), разум естественным образом не хочет в эту свистопляску включаться и торопится опять уснуть. Мыслящему человеку сделать это тяжело. Тогда в ход идут седативные средства.

В романе два протагониста — Кирилл и Мефодий. Способы отключиться от окружающей суетной реальности они избирают на первый взгляд диаметрально противоположные. Кирилл предпочитает «вещества», как почему-то принято говорить, «расширяющие сознание», то есть, попросту говоря, наркотики. Мефодий же готовится принять духовный сан, а пока в качестве испытания и закалки ассистирует деревенскому батюшке. В подобные крайности  — с одной стороны материалистически-медикаментозные, а с другой — в метафизические — ударялись и мальчики предыдущих десятилетий. Но в девяностые путь и к ангелу, и к бесу стал куда как короче и во всех отношениях проще. Соответственно, яснее обозначился и старый как мир парадокс: хрен ничуть не слаще редьки. (Тут трудно не вспомнить знаменитое определение религии как «опиума для народа»). Крайности имеют обыкновение на каком-то уровне смыкаться, и где бы ни отсиживались герои — в церкви или наркодиспансере, чудовища окружающей действительности без особого труда берут над ними верх. Потому что выбор бегства, а не борьбы — признак слабости, а уж её-то бесы чуют за версту.

Ангелы

Не берусь судить, до какой степени роман опирается на личный опыт автора. Судя по всему, в большой. Тот, кто смотрит на церковь со стороны, как бы к ней ни относился, не сможет до конца избавиться от некоторого положительного или отрицательного предубеждения. Бесцеремонность же, которую позволяет себе автор, вкупе с точностью деталей, скорее, свойственна инсайдеру. Речь идёт не о богохульстве, а о личной суетности людей, которые вызвались Богу служить и которые искренне мучаются от сознания того, как мало соответствуют этой роли. Здесь Алексеёнок абсолютно беспощаден как к Мефодию, так и к его старшим «коллегам». Церковная атрибутика, которая в глазах прихожан должна выглядеть сакральной, самими священнослужителями воспринимается как производственный инвентарь. Говоря пастве о всепрощении, милосердии и прочих добродетелях, сами они — заложники мелкого тщеславия, зависти и других смертных и несмертных грехов и грешков. Их жизнь, полная вполне реальных бытовых и профессиональных тягот, дрязг, интриг, в то же время почти лишена духовного поиска. Слаб человек, и как бы он ни надеялся отсидеться за церковными стенами — он и там не столько Богу служит, сколько собственным слабостям… Вольный или невольный антиклерикализм автора вполне однозначен и убедителен.

Бесы

Если и церковь в изображении С. Алексеёнка — далеко не рай, то учреждения, призванные бороться с наркоманией, изображены в романе сущим адом. Чрезвычайно подробно (я бы даже сказал, излишне подробно и многословно, с несколько садистским удовольствием) автор живописует жестокие быт и нравы соответствующих лечебниц. В советские времена диссиденты любили говорить о «карательной медицине», с помощью которой власти будто бы расправлялись с инакомыслящими. Из романа Алексеёнка же, скорее, можно сделать вывод, что самую страшную расправу врачи и санитары творили (и, боюсь, продолжают творить) над пациентами (а равно и пациенты друг над другом) — по собственной злой воле, и в такой ситуации какое-то специальное науськивание «властей», в общем-то, ни к чему. Если у персонажей «церковного» сюжета помимо удовлетворения низких инстинктов присутствуют какие-то иные мотивы (хотя бы на уровне деклараций), то персонажи «наркоманской» линии даже и не пытаются себя убедить, что в мире существует что-то достойнее иглы, чифиря и других радостей подобного рода.

Задолго до конца романа читатель начинает догадываться, что герои не случайно носят такие семантически рифмующиеся имена. И что по сути дела речь идет об одном и том же персонаже, чья судьба на каком-то этапе чудесным образом раздвоилась, а потом вновь слилась для того, чтобы всё-таки принять бой с чудовищами реальности. Но уже другой, изменившейся реальности — реальности 21-го века. На обложке романа изображены брошенные героями больничные тапочки и ангельские крылья. Страшные сны (на которые были потрачены девяностые годы), различные формы аутизма и эскапизма вроде бы преодолены, начинается грубая явь. О том, какой она окажется, автор обещает рассказать во второй и третьей частях задуманной им трилогии.

О грустном

Принимая во внимание это его намерение и то, что книга действительно не лишена интереса — и как своеобразный документ эпохи, и как карта маршрутов, которыми шла к настоящему времени определенная часть поколения, — не удержусь от претензий формального свойства.

Я бы не сказал, что освобождение «моравских братьев» от бесовских пут выглядит убедительным. Вообще надо сказать, что вызывающая уважение фактическая достоверность в книге Алексеёнка вступает в кричащее, как принято говорить, противоречие с плохой психологической проработкой характеров героев и, соответственно, с малой художественной достоверностью. Другим принципиальным недостатком романа я бы назвал неумение автора распорядиться имеющимся в распоряжении материалом — хорошенько его отфильтровать и организовать. Роман слишком растянут, его можно безболезненно сократить до размеров повести — раза в два как минимум. Выбросить ничего не добавляющие к развитию действия или характеристике персонажей эпизоды, да и количество персонажей свести к необходимому минимуму, соединив в одном функции нескольких, особенно таких, которые не играют сколько-нибудь самостоятельной роли в сюжете. Ну и, наконец, книгу портит неряшливая стилистика:

«Кирилл разглядел высившуюся над всеми фигуру его лечащего врача. Именно высившуюся, а точнее, даже возвышавшуюся». Так и хочется тут дописать: «а ещё точнее — возвышенную». С неуклюжей высокопарностью соседствует столь же неуклюжее морализаторство:

«…плотское влечение молодости, прорывающееся сквозь паутину канонов, было преступно» — это автор хочет сказать, что Мефодий переживает из-за того, что его тянет к прихожанкам. Попытки взять иронический тон автору тоже не всегда удаются.

 «У Мефодия эти каждодневные концерты классической музыки часто вызывали острое желание повеситься, но, как правило, все кончалось исповедью и молитвой». Остаётся только догадываться, к чему это самое желание повеситься приводило во всех остальных случаях!

Если С.Алексеёнок сумеет навести порядок в завалах так называемого «фактажа» и заодно избавится от «высившихся, а точнее, даже возвышавшихся фигур» и «паутин канонов», то здорово облегчит жизнь читателям своих последующих произведений.

Алексеёнок Сергей. Killoметр неба. — Алматы: СаГа, 201

Статьи по теме:
Спецвыпуск

Риски разделим на всех

ЕАЭС сталкивается с трудностями при попытках гармонизации даже отдельных секторов финансового рынка

Экономика и финансы

Хороший старт, а что на финише?

Рынок онлайн-займов «до зарплаты» становится драйвером развития финансовых технологий. Однако неопределенность намерений регулятора ставит его развитие под вопрос

Казахстанский бизнес

Летная частота

На стагнирующий рынок авиаперевозок выходят новые компании

Тема недели

Под антикоррупционным флагом

С приближением транзита власти отличить антикоррупционную кампанию от столкновения политических группировок становится труднее