Книги пишут молча

Писатель Олег Павлов считает, что современная российская литература делится на «выдуманную» и «про жизнь». Сейчас интерес к «выдуманной» — выдохся. Издательства издают проверенные временем классические произведения

Олег Павлов
Олег Павлов

В этом году Литературную премию Александра Солженицына получил Олег Павлов. Он двадцатый по счету и самый молодой лауреат, который уже становился финалистом российских литературных премий «Национальный бестселлер» (2001), «Большая книга» (2010), «Ясная Поляна» (2010). В 2002 году за «Карагандинские девятины, или Повесть последних дней» писатель удостоился «Русского букера». Павлов — автор десяти книг. Самая известная — «Дневник больничного охранника». Премия Солженицына присуждена писателю «за исповедальную прозу, проникнутую поэтической силой и состраданием; за художественные и философские поиски смысла существования человека в пограничных обстоятельствах». Премией были отмечены не только проза, но и отношение писателя к жизни и его гражданская позиция.

В Алматы Олег Павлов приехал по приглашению Открытой литературной школы, чтобы провести мастер-класс для казахстанских писателей-прозаиков. «Я склонен учить жизни всех — и домашних, и друзей. Учу и литературе. Для этого и приехал. От этого я получаю огромное удовольствие. Все взаимосвязано: когда отдаешь — получаешь. Просто путешествовать по миру я не люблю. Ненавижу быть туристом. Через преподавание я постигаю мир, знакомлюсь с людьми, которые мне интересны больше всего. Это единственная форма работы, через которую я осваиваю пространство. Везде, куда езжу, веду мастер-классы. Правда, от некоторых я отказался. Например, от мастер-классов на Форуме молодых писателей России. Мне показалось, что это обман, и участвовать я не захотел. Бездарность там зашкаливала. А в Алматы интересно — тут много талантливых людей. Интересно посмотреть, помочь и зарядиться ответной энергией. Мне нравится работать в Казахстане», — пояснил на пресс-конференции, состоявшейся в магазине «Меломан», свой визит писатель, где представил алматинским читателям две свои книги «Степная книга» (1998) и «В безбожных переулках» (2001).

С чувством стыда и надежды

Во вступительном слове на презентации он посетовал, что не умеет продвигать свои произведения: «Когда у меня вышла первая книга «Степная» в 1989 году, на Московской книжной ярмарке издательство представило ее на стенде. Я помню, какую запись я сделал в дневнике накануне: «Завтра я иду продавать книгу. Скорее всего, ее никто не купит». На следующее утро, когда я подошел к стенду, то испытал чувство ужаса. Это была моя первая встреча с читателями. И она объясняет — почему я с ними никогда не встречаюсь. Представьте, Московскую книжную ярмарку — ангар, в котором может поместиться шесть самолетов, но размещается 350 издательских стендов и миллион книг. Там ты ощущаешь себя муравьем. Кроме чувства ужаса, ничего не испытываешь. Сидит шоумен, который, развлекая публику, должен привлечь внимание к книгам. Вокруг ходят толпы, и внимания на вас никто не обращает. А мы сидим с ним и как бы ведем диалог о моей книжке. Периодически кто-то подходит и интересуется, сколько она стоит, или просто смотрит на нее. В этот момент возникают смешанные чувства, стыда, но в то же время надежды, что ее купят. Потенциальный покупатель берет книгу, разглядывает, кладет на место и идет дальше. Толпа течет мимо нас. Опять чувство ужаса. Представитель издательства, видимо, тоже себя чувствовал очень плохо. В конце дня он уже орал в мегафон:

— Друг Солженицына и Астафьева!

— Может, про дружбу не надо, — говорю.

— Да ладно, молодой человек, — «Друг Солженицына и наследник Астафьева!».

В этот момент толпа зашевелилась. И ведущий понял, что попал в точку. А ко мне подошел пожилой человек и пристыдил: «Как же вам, молодой человек, не стыдно!».

После этого я дал себе зарок, что никогда не приду ни в один книжный магазин и не буду выступать ни на одной книжной ярмарке. На Лондонской книжной ярмарке я должен был встречаться с читателями, но я отказался и сказал, что у меня гипертонический криз. В Париже я не встретился с читателями по той же причине. У меня такая идеология: я считаю, что большего, чем писатель написал в своей книге, он и не сможет рассказать. Интерес к публичным личностям далек от интереса к литературе. Публичная персона — это публичная персона. А писатель — это писатель. У меня есть суеверный страх, что я могу отпугнуть своей личностью от моих книг. Все равно честнее, чем в своих книгах, я быть не смогу. Большего, чем в книгах, я не скажу. Лучше, когда книга лежит в магазине или живет своей собственной жизнью. А я в это время живу своей. Я завидую людям, которые, встречаясь с читателями, могут хотя бы играть на гармони. Заниматься болтовней и рассказами о самом себе, какой ты хороший (не будешь же говорить, что ты плохой) — очень странное занятие. Когда мы пишем книги, мы молчим. Когда мы читаем, мы молчим. Книги — это наши молчаливые друзья. И твоим молчаливым другом может стать именно книга. Но не ее автор» — резюмировал писатель.

Лучшее место для ссылки

Олег Павлов согласился на эту встречу потому, что очень рад возможности представить российскую литературу в Казахстане: «Я считаю, что Россия и Казахстан — родственные страны. Для русской литературы казахстанский читатель очень важен. В Казахстане очень многие читают по-русски, и культура для нас одна, общая. Кроме того, Казахстан — это обетованная земля для русских писателей. Домбровский свой «Факультет ненужных вещей» написал в Алма-Ате. Солженицын, будучи в Коктереке в ссылке, замыслил «Один день Ивана Денисовича». Заболоцкий из Жезказгана привез целую книгу. Я не говорю уже про Достоевского в Семипалатинске. Любой масштабный русский писатель обязательно в Казахстане либо сидел, либо охранял. Я — охранял зону под Карагандой, в поселке Карабас. Когда Александр Исаевич дарил мне книгу, он сделал такую надпись: «Олегу Павлову из того мира, который он видел, но с другой стороны». Я его видел со стороны лагерных вышек. В Казахстане есть и своя замечательная литература. Есть Русская премия в России, которую получили многие казахстанские авторы — Илья Одегов и Михаил Земсков. Эту связь тоже очень важно поддерживать. У нас в этом смысле уже общая современная литература. Алматинские авторы совершенно свои в российской прозе и в большой русской литературе», — заверил он.

Пришедшие на встречу смогли задать Олегу Олеговичу вопросы.

Важно оставаться нужным

— Олег, как вы нашли издателя? Как издали самую первую книгу? Или, может быть, вас нашел издатель?

— В 90-х советские издательства обрушились. Единственное издательство 90-х в России — «Вагриус». Все более-менее означенные писатели издавались «Вагриусом». Первой современной книгой, изданной в России, была книга Пелевина. Он очень помог современной русской литературе потому, что на ней «Вагриус» сделал большие деньги и за их счет начал издавать других. Во-вторых, Пелевин вернул литературу читателям. Интерес к современной прозе пробудил именно Пелевин. «Вагриус» за десять лет издал всю современную литературу. Сейчас издательства не существует. Но когда была издана его юбилейная антология — это было около ста имен, которые и составляют список современной литературы. Многие авторы девяностых уже исчезли. Каждые пять лет читатель меняется. В литературу приходят новые читатели и новые писатели. Очень важно оставаться нужным. Если этого не происходит — писатель уходит. Если он об этом забудет, то не будет читаем. С божьей помощью 20 лет я издаюсь и 20 лет у меня есть читатели. В девяностые читали люди от 30 до 40.Сейчас меня начала читать молодежь. Последний роман «Асистолия» стал бестселлером у молодых, что не удивительно. Сейчас я нахожу издательство по простому принципу — так, как я этого хочу. Я выбираю.

— Вы сказали, что ваша последняя книга была популярна у молодежи. Каковы причины этого? Чувствуете ли вы возрастную дистанцию, разницу поколений? Как бы охарактеризовали молодого читателя?

— Я и сам молодой. Я всю жизнь молодой. Такая вот байка. Я был самым молодым писателем России. Впервые опубликовался в 15 лет. Потом я был самым молодым автором, публиковавшимся в «Новом мире». Потом самым молодым финалистом Букеровской премии. Потом самым молодым лауреатом Букеровской премии. А сейчас я самый молодой лауреат премии Солженицына. Я очень нервничал по этому поводу. Хотел от этой приставки избавиться. Обращение «молодой писатель» меня бесило. Что делать, в 20 лет я начал писать и все еще молодой. Уже мне сорок, признание серьезно и меня боятся называть молодым. Теперь мне, наоборот, жалко молодости. Сорок лет, а молодость ушла. Мой друг Михаил Евстафьев, гениальный фотограф, сделал фотографию, на которой я получился словно столетний дед. Он так поймал выражение лица. Я срочно стал бриться, закрашивать седину, она у меня генетическая — в 20 лет я уже был седым. Эта фотография стала меня везде представлять, стала официальной. Из-за нее меня, когда видят, не узнают. Я получил премию Солженицына, и стали решать, какую фотографию поставить. Вот эта, на стенде, — другая фотография. Ее Василевский снял, я тут пьяный. Но везде дед. Подходит ко мне как-то Захар Прилепин, который на пиаре кошку съел, и спрашивает: «Почему ты везде эту фотографию размещаешь?» «Я просто умнее тебя, — говорю. — Я на ней классик, а ты везде лысый. Надо тебе, Захар, состариться». Смотрю — появляется фотография, где он хотя и по-прежнему лысый, но уже подкрасил себе седину на бороде.

Что касается молодого читателя, то я молодежь ненавижу, молодых писателей в частности. Они меня боятся. Я считаю, что людей от 14 до 25 надо водить на поводках и в наморднике — а то пиво, крики. Я их не понимаю. Что касается интереса молодежи, то меня стали читать по простой причине — я догадался, что надо написать о том, о чем никто не умеет писать и не пишет — о любви мужчины к женщине. Никто об этом не умеет писать. После выхода «Асистолии» меня полюбили все женщины. Прилепин опять подходит и спрашивает: «Почему тебя так любят бабы? Ты все время выезжаешь за их счет». Вообще эта книга об одиночестве человека в современном мире. А молодые, естественно, чувствуют себя одинокими. Так совпало. Оказалось, что читатели книги молодые женщины. Я получил миллион знаков, приветов и лайков. Они восприняли эту книгу очень близко.

Автор твоего романа

— По мнению критиков, в последнее время в русской литературе наметился переход от постмодернизма к реализму. Вы, как человек, смотрящий изнутри на литературный путь России, что вы можете сказать об авторах последнего десятилетия?

— В России осталось всего четыре издательства, издающих современную литературу: «Эксмо», «АСТ», «Время», «Ad Marge em» и «Лимбус Пресс». Для 150-миллионного населения России это серьезный кризис. Вопрос в том — кризис ли это издательской деятельности или кризис самой литературы? В нулевые в книгоиздательство пришла коммерческая идея продюсирования — писателей стали продюсировать. Крупный книжный успех уже оценивался в миллион долларов. Успех «Духлеssа» Минаева — это миллион долларов. Это огромные деньги. Когда появились эти деньги, все поняли, что можно зарабатывать в книжном деле таким образом. Авторской литературы стало меньше, а продюсерской придуманной больше. Тогда и появилось огромное количество писателей, самые известные из них — Минаев и Оксана Робски. Я помню, как зашел в метро, и все стены вагонов были обклеены стикерами с рекламой Робски. Тогда я ехал на радио «Эхо Москвы», где сказал, что мы уже живем в новой эпохе, когда все будет решать реклама. И когда я возвращался с «Эхо Москвы», на Тверской увидел растяжку «Новая книга Виктора Пелевина». Я понял, что был прав. Потом это быстро выдохлось. Идея, что мы вложимся в рекламу и потом получим прибыль — ушла. Сейчас книжный рынок задыхается, они не знают что издавать. Они издают в итоге проверенное временем, а все новое для читателя неинтересно. Элемент новизны и шока ушел. Сейчас очень серьезный, разборчивый и образованный читатель.

— Ваши книги издаются на нескольких языках — сербском, английском, французском и других. Как часто вы получаете отклики от читателей других стран?

— Из других стран мне больше нравится получать деньги. Что касается откликов — я не владею ни одним языком, кроме русского. Для меня перевод — что-то марсианское. Мне из Китая как-то прислали журнал с моей повестью. До этого китайцы мне долго звонили. Очень вежливые — мы вам сами доставим экземпляр этого журнала. После многочисленных звонков приехал ко мне китаец, привез журнал. Шутка была в том, что я разглядывал иероглифы и так, и эдак и ничего не понимал. Где тут моя повесть? Как ее читать? То же самое было, когда я увидел свой текст на английском. Совершенно другой графический рисунок и другие диалоги. Все зависит от переводчика — он автор твоего романа. Переводы на английский объясняются тем, что им интересно почитать правду о России. Они отстали от нашей жизни лет на десять. Они о нас мало знают. Поэтому и переводят. В Англии всего два процента переводной литературы. За один год англичане купили все мои романы. Мне продавать им уже нечего. Правда, в Италии у меня ничего не купили. С этой страной у меня ничего не получается.

— Вы на что опираетесь в творчестве, на личный опыт, фантазию или, приступая к книге, читаете много литературы, чтобы составить экспертную точку зрения?

—Я опираюсь на свои впечатления. Когда спрашивают: написал ли я книгу о себе, я отвечаю, что это сделать невозможно. Мы все получаем впечатления и ими делимся. Мои рассказы — мои впечатления. Мир о себе рассказывает через впечатления. Мои книги — мои впечатления. Когда начинаешь писать — это момент выбора идеи, некое задание. Но я не люблю писать. Для меня это состояние очень тяжелое. Я часто жалею, что я стал писателем и моя судьба сложилась именно так. Я бы с удовольствием стал бы кем-то другим.

Писатели и персонажи

— Как лауреат «Русского букера», кого бы вы из таких же лауреатов выделили?

— Рубена Гальего, «Белое на черном» — единственного. Больше ничего интересного. Был же Букер десятилетия, где выбирали главную книгу десятилетия. Я был в этом списке единственный лауреат этой премии, но выбрали Александра Чудакова. В моем понимании это выбор достойный, но это не романистика, а мемуары. Если говорить о прозе, то, бесспорно, это Гальего.

— А Елизаров?

— Есть писатели, а есть персонажи. Он — персонаж, он играет роль. Это человек, который все время ходит в армейских штанах и ботинках. Это фрик. Этим и интересен. Я тоже играю в свою игру. Но это другая игра. Я в армейских штанах ходить не буду и как Прилепин стричься наголо тоже. И многих других вещей делать тоже не буду. Становиться персонажем я бы не хотел. Надо оставаться человеком. Человеческий образ — это главное. Я персона непубличная, непубличный писатель. Я себя скрываю. Через публичность они это внимание получают, хотят его получить. Они должны вести себя эффектно. А мне все равно — я не должен себя как-то вести. Я ничего для этого не делаю. Мне скучно — в моем понимании это выдуманная литература. Недавно прочитал рецензию на современную книжку. Писатель написал о том, что у героя межпозвоночная грыжа и эта грыжа разговаривает и думает внутри его мозга, и он с ней общается. Один с грыжей будет разговаривать, третий с мозолями, четвертый пошлет Незнайку на Луну. А где жизнь? Ни людей, ни жизни я в такой литературе не вижу.

— А Сорокин — персонаж?

— Абсолютный фрик. Персонаж, который должен соответствовать своему имиджу.

Тройка, запряженная хомячками. Этого я могу придумать километры. Красоты в его наивности не вижу. Отмазался от своих ранних садистских вещей, откровенно идиотических, где люди едят говно. Начал писать политическую сатиру и стал респектабельным человеком, поменял бороду и прическу. В России его навязывают.

— Навязывают издатели?

— Безусловно. О нем постоянно говорят. Обозреватели книг — это определенный слой людей. Сто человек решают судьбу всех книг в России, на ТВ и радио. Это сплоченная масса, у них свои интересы. У них был интерес десять лет держать меня под запретом. А запрещенным был, оказывается, Сорокин, который продавался на каждом углу. А я рта открыть не мог. Сейчас его мне закрыть не могут потому, что поздно.

— Представьте, что здесь собрались ваши ученики на мастер-классе, кого бы вы рекомендовали почитать …

— Если говорить о современной литературе, я бы рекомендовал почитать Павла Басинского «Страсти по Максиму» о Горьком и его книгу-бестселлер «Лев Толстой: Бегство из рая». Я бы порекомендовал Василия Голованова «Остров», Владислава Отрошенко. Наверное, я бы рекомендовал книги Петрушевской. Но если откровенно, нет ничего, что бы я прочитал и был бы удивлен. Мне кажется, можно вернуться в 90-е и почитать Коваля, Вампилова, Шукшина. Я люблю то, что уже люблю. Современную литературу я не люблю.

— Какие авторы вам нравятся?

— Мои любимые авторы — русские классики. Я мало читаю переводную литературу. В этом смысле я невежественный человек. Но русскую литературу знаю, как свои пять пальцев. В четырнадцать лет это был Достоевский, в двадцать — Маяковский, Толстой и Бунин. Затем Платонов и Солженицын. Последнее время огромное впечатление на меня производит Чехов. Жизнь разная — в разное время читаешь разные книги. И главное в нужное время встретиться с нужной книгой и нужным автором. Это мистическое событие. Книга, с которой встречаешься и должен прочитать, как будто послана свыше.

Офисные рабы

— Вы принадлежите к традиции, исследовавшей русское общинное сознание, коллективное советское сознание, противостояние власти, коллектива и индивида. Насколько эта тема актуальна в современной литературе? Как изменилось коллективное сознание в связи с изменившимися социально-политическими и экономическими условиями жизни?

— Коллективное сознание и сейчас вполне коллективное. Я бы назвал его корпоративным. Когда митинговали на Болотной площади, Улицкая выступила с речью, что она видит перед собой новое поколение советских людей. А я сказал, что вижу офисных рабов, и предложил им устроить митинги в их офисах. Там они никогда не посмеют этого сделать. Даже слова сказать не посмеют. Все, что можно — корпоратив. Мы любим нашу фирму — теперь все улыбнулись. Это современная ситуация несвободы, реальная несвобода человеческой личности. Пресс огромный, но в то же время человек свободен — делать всякие гадости. Что касается меня, то я ни к какой традиции не принадлежу — я русский человек. Вот моя традиция.

— Концентрационные и пионерские лагеря, коллективный образ жизни, партсобрания ушли в прошлое. Что-то пришло им на смену или в обществе воцарились принципиально иные отношения?

—Люди все так же внушаемы. Особенно сейчас. Огромное пространство в нашей жизни занимает реклама, как скрытая, так и явная. Это абсолютно тоталитарная ситуация. Навязывается не только множество товаров, но и множество представлений о товарах, книгах, фильмах, о чем угодно. Но это делается уже не с помощью тоталитарной идеологии, а с помощью тоталитарной технологии.

— Может ли писатель повлиять на общественно-политическую жизнь страны?

— Политическая ситуация развивается быстрее, чем литература. Литература может поменять все моральные представления своего времени. Наши сегодняшние моральные представления — это результат того, что мы читали в девяностых. Мы читали и западных, и своих писателей, того же Пелевина. С изменения морали начинаются изменения в обществе.

Достоевский-треш

— Вы сказали, что начали писать в 20 лет. Как все начиналось? Какое событие вас подтолкнуло стать писателем?

— Писать я начал в шесть лет. Событий было много. Одно из них — когда я начитался Достоевского, и под его влиянием мне показалось, что мир полон несчастных и униженных людей, которые разобщены. Такие идеи у меня были в 14 лет. С этими идеями я пришел в газету и начал заниматься болтовней, нести Достоевский-треш. Его взяли и опубликовали под названием «Об одиночестве». Позже позвонили и сказали зайти в редакцию. Ты, мол, одинокий, у нас есть для тебя результат. Мне прислали три мешка писем. Я вывозил их оттуда несколько дней. Это были тысячи писем-откликов. Мне было четырнадцать, и я не получил образования потому, что провел в сомнамбулизме четыре года, вступив в переписку с адресатами. Мне нравилось по утрам только одно — приход почтальона с письмами. Эта четырехлетняя переписка подтолкнула меня к писательству. Я переписывался со стариками, матерями, моряками со всего Советского Союза. Потом, слава богу, я ушел в армию. Если бы не ушел, наверное, только перепиской бы и занимался.

— Любите ли вы жизнь? Каков ваш идеал, к чему вы стремитесь?

— Жизнь я люблю. Но самая лучшая ее часть — детство — царствие небесное. Все мы там побывали, когда были детьми. Это жизнь по отношению к миру бессознательная — поэтому ощущения от него теплые и яркие. Уже другие периоды жизни кажутся мне тяжелыми. Например, данный период жизни, в который я вступил, характеризуется утратами. Он очень тяжелый. Дальше будет еще тяжелее. Я боюсь старости, я тяжело переживаю предчувствие смерти и ее ожидание. Мне трудно мириться с ее неизбежностью. Мой творческий идеал — человечность. Все остальное я не воспринимаю. Литература должна быть человечной, т.е. написанной о человеке и для него.

—В творчестве для вас важно внимание родных и близких?

—Родители меня не читали никогда. Дочь моя говорит, что все прочитала. Сама же ничего не читала. Хитрой лисой, узнав, что я получил премию Солженицына, заявила, что прочла мой гениальный рассказ. Один его и прочла. Моя жена — это мой редактор. Она меня и читает. Я никогда не напишу и не опубликую того, чего она не захочет. Если она не захочет — я не стану писать и публиковать. Если она скажет: «Убери это из романа». Я уберу это из романа. Она и я — один человек. Но как художнику мне иногда хочется свободы. Писатель в России всегда сосуществует с мощной волевой женщиной. Солженицын и Наталья Дмитриевна, Платонов и Марья Андреевна. Писатель не состоится, если у него не будет такой жены. Лиля — моя опора, мой монумент, постамент и что угодно. Она мной руководит, а не я ею. Ей же, конечно, все, что я пишу, нравится. 

Статьи по теме:
Спецвыпуск

Риски разделим на всех

ЕАЭС сталкивается с трудностями при попытках гармонизации даже отдельных секторов финансового рынка

Экономика и финансы

Хороший старт, а что на финише?

Рынок онлайн-займов «до зарплаты» становится драйвером развития финансовых технологий. Однако неопределенность намерений регулятора ставит его развитие под вопрос

Казахстанский бизнес

Летная частота

На стагнирующий рынок авиаперевозок выходят новые компании

Тема недели

Под антикоррупционным флагом

С приближением транзита власти отличить антикоррупционную кампанию от столкновения политических группировок становится труднее