Эксклюзив для миллионов

Эксклюзив для миллионов

С развитием рынка в странах СНГ возник коммерческий спрос на психологические услуги, в которых можно выделить два основных направления — консультирование и тренинги. Несмотря на то что интерес к ним растет, на постсоветском пространстве ниша остается незаполненной. Новые веяния и продукты в Казахстан завозят преимущественно психологи и тренеры из России — так же, как и в Украину, Белоруссию, Киргизию. Сами же они обучаются и повышают квалификацию в Европе. В Алматы психологические услуги предоставляет филиал Международной академии психологических наук. Его директор, доктор психологических наук и психотерапевт Мария Кузубова, старается осваивать разные направления и анализировать ситуацию, для того чтобы достичь успеха именно в коммерческом плане. Она организует приезд уже известных и начинающих специалистов и собирает группы. Как отмечает психолог, главное разбудить интерес и сформировать спрос на казахстанском рынке. Обычно сначала приходится вкладывать время и средства в продвижение «новшеств», надеясь на отдачу в будущем. Одним из таких «новых» для нас направлений на сегодня является контактная импровизация. И хотя история развития этой методики на Западе насчитывает уже около тридцати лет, у нас в республике она стала набирать популярность лишь последние три года. Интерес также вызывают идеокинезис и танцевально-психологические тренинги. И хотя они, как утверждает Мария, пока не приносят ощутимого дохода, уже можно фиксировать рост интереса и моду на эти направления. Наряду с этим существует стабильно коммерческая сфера обучения психотерапии. В целом спрос формируется скорее в среде профессионалов, нежели у рядового потребителя.

Профанная эзотерика против элитарного знания

— Мария, какова история развития психологических услуг в Казахстане?

— Существует представление, что психологические услуги появились у нас в перестройку. Однако это не так. Психотерапия развивалась, встраиваясь в производственную психологию, еще в СССР. Практическая психология существовала давно, была развита на предприятиях и в трудовых коллективах. Всегда существовали индивидуальные консультации. Но это не называлось индивидуальной терапевтической сессией. Психологические службы функционировали при силовых структурах, но там психологов называли экспертами или советниками. В любом направлении знаний присутствует элитарность, как в религии: есть профанное и сакральное знание. Популяризация знаний происходит далеко не во всем мире. Сейчас в любой школе наряду с медпунктом должен быть и кабинет психолога. Но при этом нет никаких стандартов, по которым бы психологи работали в школах. Сейчас в наших школах профессионалы не работают.

— Можно ли найти психолога по рекламе в газете, как массажиста или косметолога?

— У наших людей смутное представление о психологических услугах. В бытовом сознании это либо работа с патологией, и люди сразу открещиваются: «Мы не психи», либо это какая-то постыдная область. Я не видела профессионалов, дающих объявления в газету. Туда подают объявления из серии «Эзотерика, экстрасенсорика и гадание». Это не профессиональное сообщество. Услуги профессионалов продаются иначе. Они начинают продаваться с первого клиента, которому консультации помогли, через сарафанное радио. Например, я работаю только по рекомендации. Ко мне люди с улицы не попадают. Люди могут звонить и говорить: «Мы вас нашли на сайте». Но я от таких предложений отказываюсь. У меня двадцать лет работы и репутация. Это единственный мой механизм продажи. Сюда включаются статьи и книги по специализации. Я не отказываюсь от сотрудничества с журналистами. Также могу сказать, что я аполитичный человек, но работаю с политпартиями. Вообще каждый психолог работает со своим кругом. Есть сферы консультирования: детское и семейное консультирование, политическое и бизнес-консультирование, а также консультирование по вопросам личностного роста и в кризисах. По большому счету, профессионалу без разницы, с чем работать. Обычно мои студенты специализируются на детской психологии или семейной. После двадцати лет практики я не вижу необходимости такой сегментации для себя, но понимаю ее важность для тех, кто входит в профессию: с чего-то надо начинать.

Между богиней и экспертом

— Как наши сограждане осознают, что им нужны такие услуги?

— За это спасибо американским фильмам. Сейчас много снимается кино про танцы и про контактную импровизацию. Людям легче объяснять на примерах из массовой поп-культуры, так как в нашей культуре практически нет представлений о том, чем занимаются психологи и зачем они нужны. О психологе сложился мистический образ, на уровне феи из сказки. В бытовом сознании по поводу психологической профессии больше мифов, чем реальности. И это мифы на грани с мистикой. Так возникает путаница в представлении о профессиональных услугах, что становится благодатной почвой для спекуляций. Психологи в чем-то выполняют те же функции, что и священнослужители: регуляция состояния или формирование действий, направленных на результат. И здесь много спекуляций.

Мария Кузубова

— Можно говорить о маргинализации психологии с целью заработать?

— Маргинальность срабатывает в низкоценовом сегменте. Как только появляется модное направление, возникает пласт предприимчивых людей, которые пытаются на нем заработать. Потребитель учится фильтровать информацию и понимает, что важно идти не на лозунги и призывы, а по рекомендации, на конкретного специалиста. У нас еще лет пять назад было немыслимо, чтобы люди спрашивали диплом. Сейчас диплом не требуют только в низкоценовом сегменте, где превалирует неизбирательность потребления. Там едят все, главное чтобы это стоило дешево. Разборчивый человек не пойдет на тренинг под названием «Как стать Богиней», «Как выйти замуж» или «Как заработать». Уровень профессионализма позволяет формировать ценовую политику. С низкоценовым сегментом я могу работать через общественные организации. Например, с ЮНИСЕФ или ООН в Казахстане — организациями, в функции которых входит курировать низкоценовой сегмент. Как иностранные организации они должны заключать договор с нашими специалистами.

— Кто-то должен следить за качеством психологических услуг, чтобы, образно говоря, «не отравиться испорченным продуктом»?

— Это вопрос не к психологу, а к населению, которое должно фильтровать потребление. Фильтры просты: наличие образования (конечно, есть гении без него, но их единицы и они на слуху) и личной истории — например, работа в приличной организации. Для этого нужно профессиональное сообщество. Моя профессия определяется в медицинских стандартах, и профессионалы их поддерживают. Это прохождение личной терапии психологом. Обязательное прохождение специализации, когда ты сам учишься у других специалистов. Любая локальная система выдыхается. Есть профессиональные требования. Можно спросить у психолога: когда вы последний раз учились? И это будет ответом — стоит ли идти к нему на консультацию.

В Европе психологи работают через ассоциации и общественные организации. Там я не могу направить своего клиента к другому специалисту напрямую, я должна это сделать через ассоциацию психологов. Это удобно. Но это возможно, когда рынок заполнен — есть начинающие специалисты, ремесленники средней руки и высокие профессионалы, а также есть слой экспертов. У нас были попытки создать организации экспертизы. Но они проваливались потому, что в них набирались люди низкой квалификации. Когда экспертов нет — они так и формируются. Например, диссертационные или ученые советы. В Казахстане фактически нет докторов по специальности. Поэтому сегмент научной экспертизы организовать затруднительно. Наличествует сильный разрыв между профессионалами и непрофессионалами.

Безответственные, но толерантные

— Как развивается «психологический бизнес» в Казахстане? Какие направления у нас успешны, а какие нет и почему?

— Казахстан запаздывает по объему рынка и количеству услуг. По презентации основных направлений мы движемся с Россией примерно одинаково. Но здесь сталкиваемся с демографической проблемой: меньшим количеством населения, а также с неразрушенными родоплеменными структурами, для которых психотерапия — чуждый элемент. Наш рынок обедняется этим фактором. Традиционному патриархальному обществу психотерапия не нужна, т.к. оно не предполагает личностного уровня развития. Психотерапия — продукт для личности. Ты идешь к психологу, если у тебе хорошая эго-идентификация, развитая личность. Но некоторые направления в Казахстане развиваются лучше. Поскольку наша культура полинациональна и полимодальна, то они связаны с поддержанием толерантности и эмпатии, развитием эмоционального интеллекта и интуиции. Еще развиты направления, связанные с переносом ответственности с одного субъекта на другого. Например, психоанализ или гештальт-терапия. Не очень хорошо развиваются направления, требующие личной ответственности. Растиражированная идея «каждый — кузнец своего счастья» плохо ложится на нашу ментальность из-за родовых структур. Развивается контактная импровизация, так как она предполагает работу в паре. Психоанализ болезненный и требует эмоциональных и интеллектуальных затрат, поэтому предпочтительнее психотелесные техники, снимающие заторы.

К тому же психотерапия сейчас переходит от вербальных форм к невербальным. И это не только казахстанская, а международная особенность, связанная с развитием Интернета и виртуальных пространств. Увеличился разрыв между словом и действием. Психотерапия предполагает изменение тогда, когда ты совершаешь действие. Вербальные практики проигрывают в этом потому, что язык становится виртуальным и недейственным. Слово теряет силу. Текст не имеет былой ценности. Он приобретает значение, если становится затейливым и несет развлекательную функцию. Для психотерапии он уже не годится как инструмент. Инсайтные практики начинают отмирать по той же причине. Понимание не влечет изменение, действие. Сохраняются направления, основанные на психолингвистике, изучающей семантические пространства. Увеличивается количество перформативных, действенных практик, практик вне текста.

Нет противоречий и одиночества — нет личности

— Как это связано с падением уровня образования и ростом обучения в прикладных, ненаучных сферах?

— С информацией наши люди работать практически не умеют. Это связано с формированием абстрактного мышления в подростковом возрасте. В культурном слое нет условий к этому, образование его не стимулирует. Чтобы включиться в аналитические практики, ты должен уметь обобщать. У нас эта способность формируется стихийно или вообще не формируется.

— Как, помню, в нашем детстве существовал даже невротический комплекс сложности. Мир конструировался как сложный объект, к которому надо было искать подходы. Сейчас смотрят на вещи проще: «нажми на кнопку — получишь результат», «вынь да положь».

— Наше общество остается на доподростковом уровне неявного психического развития. Ведь механизмы развития личности формируются в подростковом возрасте, это все, что связано с приставками «ауто» — ауторефлексия, самооценка. Но они сейчас не деформируются, т.к. могут формироваться лишь на основе абстрактного мышления. И ничто не предвещает его укоренения в нашей культуре. Мы получаем в итоге человека, неспособного включаться в достаточное количество культурных пластов. Он менее личностно сформирован и идентифицирован. Эта функция формируется за счет впитывания внешних противоречий. Если внешний мир непротиворечив (ты не видишь противоречий), то ты менее личностно развит и тебе нужна группа. Такой человек легче включается в группы, чем двигается самостоятельно. Нынешнее поколение не переносит одиночества. Это невозможное состояние для незрелых эго-идентификаций.

Насаждение чувства вины

— Как психология превращается в массовый продукт потребления?

— Все, что популярно, создается не психологами, а СМИ и социальными сетями как ключевая идея текущего момента. Например, в советское время, когда мы родились, идея Фрейда о травмировании ребенка родителями не была массовой. Родители воспитывали детей, как было принято тогда в обществе: наказание — поощрение. Сейчас культивируется идея, что любой родитель может травмировать любого ребенка. Если говорить честно, эта точка зрения идет в обход психологии, в которой существует четкое понимание травмы как попадания в ситуацию, из которой нет выхода.

Сейчас происходит профанация фрейдистской идеи, особенно если почитать массовые журналы для женщин, где часто говорится, что если вы прошли мимо ребенка или не поиграли с ним, то нанесли ему непоправимую психотравму. Это, конечно, коммерчески выгодная позиция: культивирование чувства вины. Так же происходит перекладывание ответственности. Это маркетинг чистой воды, и это делают не психологи. Это из пиара, манипуляции общественным сознанием. Сейчас популярны школы раннего развития. Они бессмысленны по многим параметрам. Ходит ребенок в школу раннего развития или не ходит — согласно возрастной психологии на каком-то этапе дети все равно уравниваются.

Имеет место нанесение вреда. Психологи об этом знают и этим не занимаются. Прискакивает родитель и жалуется, что его трехлетний ребенок до сих пор не читает. Профессионал спросит, по какой методике вы хотите учить чтению ребенка, либо откажется вообще. Напрячь нервную систему безболезненно и без стресса для обучения по методике побуквенного чтения можно только в 7–8 лет. Тогда человек к этому готов физиологически. Так это было в нашем детстве. Существуют другие методики. Можно научить ребенка читать, но не побуквенно — анализ в таком возрасте еще не формируется. Такому обучению не на что лечь — не хватает нервной системы. Ребенок может научиться читать слово как символ, но он не будет знать букв.

Он может научиться читать побуквенно, но как компенсаторному механизму на стрессе. Такое может дать сбой в здоровье, т.к. будет делать это через усилие, либо сбой психики в подростковом возрасте.

— Формирование чувства вины, перекладывание ответственности на уровне манипуляций массовым сознанием…Это происходит из-за желания получить деньги, но при этом ни за что не отвечать?

— Профессиональные психологи готовы разделить ответственность с клиентом. Но их у нас мало, как вообще профессионалов и в других областях. Система высшего образования не готовит специалистов уже несколько лет — с чего бы взялись профессиональные психологи?    

 

Приручение к новому

 

По словам танцора, перформера, организатора проектов и учителя контактной импровизации (КИ) Екатерины Басалаевой из Новосибирска, семинары, которые она проводит в России, Казахстане, Украине, Белоруссии и Кыргызстане, собирают разные категории людей. Есть те, кто занимается чем-то одним. «Например, до моего последнего приезда в Ростов это были преимущественно увлекающиеся танцами клиенты, не психологи и не бизнесмены. В этот раз на тот же класс пришли психологи. Но это не только те, кому семинары требуются для профессионального роста.

Психологическими тренингами интересуются для активного отдыха. Чаще набираются смешанные группы из психологов, танцоров, актеров и любителей. Ситуация на пространстве СНГ примерно везде одинаковая. Личность тренера и организатора формирует потребительскую среду. С новой группой начинаем с нуля. Если приходят знакомые лица — двигаемся дальше»,— рассказывает она. 

Тренинги Екатерины Басалаевой предполагают личный рост. Сложность и уникальность тренинга заключается в том, что преподается импровизация. «Это сложно, и в этом заключается развитие. Ты можешь проходить базовые вещи и те же самые темы из курса в курс». Екатерина сама потребитель психологических тренингов и услуг. Ей они нужны для расширения кругозора и саморазвития. Она выезжает на мастер-классы в Европу, знакомится с новыми тенденциями и литературой широкого спектра. Должен быть соблюден баланс между «давать» и «брать». Система знаний в этой сфере живая, и в нее постоянно что-то интегрируешь, уверена Екатерина.

В начале двухтысячных в России люди не знали, что такое КИ, в Москве ею интересовались не более восьми человек. Первый фестиваль КИ «Искусство движения» проходил на Волге, его организовывал Александр Гершон. Приезжали звезды КИ Стив Пэкстон и Лиса Нэльсон. «Для меня это был взрыв мозга. Мы танцевали в таком погружении впервые. Я поменяла формат. До этого с начала 90-х я занималась хореографией, контемпорари, театром танца, ставили спектакли. Импровизацию мы использовали для постановок. После нулевых мы поняли, что она может быть самостоятельным направлением. Это самостоятельная форма существования, по отношению к которой хореография становится вторичной»,— считает Екатерина.

В 2002 году она создала школу для продвижения КИ. Но поскольку люди к импровизации были не готовы, там преподавались современный танец, джаз и модерн — знакомые слова, может быть, менее известные, чем бальные танцы и хип-хоп, но ложащиеся на слух. Начинали с обычной разминки и постепенно вводили элементы КИ. Таким образом собирали аудиторию на «Контакт» через другие направления. «Было очень важно создать в Новосибирске сообщество людей, которым КИ была бы интересна, как и мне. Так получилось, что через пять лет стало больше ходить людей именно на КИ. Мы вели занятия регулярно. Участвовали во всех фестивалях. Бесплатно, в целях рекламы, выступали в общественных местах и прямо на улицах. Мы до сих пор приходим к публике в неподготовленное пространство. Импровизировали с джазовыми музыкантами. У нас было две цели: популяризация и профессиональный рост. Прежде чем стать модной, КИ развивалась так четыре года»,— рассказывает психолог.

То же самое, что и в России начала двухтысячных, происходит сейчас у нас. Люди боятся «контакта», и приходится его маскировать. «Я подключаю психологические тренинги. Для меня это пока некоммерческое направление — я вкладываю в него время и средства. Группы не окупаются. Но это нормальная ситуация для нового направления. И я готова вкладывать в его развитие. Пока что это меценатство — даже Катина группа, несмотря на то что она звезда КИ»,— описала ситуацию с развитием контактной импровизации в Алматы коллега Екатерины Мария Кузубова.

Как и в социальных танцах, бывшие ученики, пройдя курс КИ, могут открывать свои классы. Это, как считают психологи, нормальная ситуация.  

 

Демоверсии и профдекадники

 

Для продвижения психологических тренингов и услуг, а также развития профессиональных навыков устраиваются международные и локальные фестивали. Они делятся на два типа: рекламно-информационные и профессиональные. Среди них выделяют специализированные (по одному-двум направлениям) и смешанные (по нескольким). Такие фестивали проводятся не только в Европе, но и в России, Украине, Белоруссии и у нас, в Казахстане. Кстати, рост их популярности свидетельствует о развитии психологических тренингов и смежных направлений в республике. За рубежом таких фестивалей бесчисленное множество. Есть люди, которые кочуют с фестиваля на фестиваль. Смежные психологическим фестивалям — это, например, фестивали по боевым искусствам, откуда черпается множество принципов, связанных со структурой тела и вниманием, которые очень важны для психологии. Например, фестиваль айкидо, которым занимаются люди самого разного возраста, далекие от прикладных вещей. Через боевое искусство идет построение сознания и тела.

Как пояснила тренер Екатерина Басалаева, основное направление ее деятельности — контактная импровизация, и она требует демонстрации навыков и мастерства. Для этого существуют специализированные фестивали — например, Международный фестиваль контактной импровизации в Киеве или такой же на Алтае. Часто они могут быть смешанными — контактная импровизация и перформанс. Как правило, любой из них включает классы не только по «контакту» и перформансу, но и по соматике, кинезису, массажные практики — все, что связано с приведением тела в рабочее состояние. Расписание с утра до вечера — утренняя йога, потом класс по контакту, далее лаборатория по перформансу, курс кинезиса и после ужина вечерний танцевальный джем. Бывают и этнофестивали, в которых нет определенного ведущего направления, на них слушают этномузыку и дополнительно предлагаются конкурсы по контакту, игре на барабанах или психотренинги. Разрабатывается программа, из которой участники отбирают интересующие их мероприятия. К смежнонаправленческим фестивалям в России можно отнести «Живую воду», «Этно», «Творца» и околомузыкальный «Пустые холмы», считает Екатерина. В Алматы несколько раз проводился эко-этнофестиваль FourЭ. Как правило, смешанные фестивали выполняют ознакомительную и рекламно-информационную функцию. На них не дается углубленных знаний — только общие представления. Там не учат сложным вещам: выбирается простой материал, который можно усвоить в течение часа без подготовки. Сейчас таких фестивалей все больше.

«Специализированные и информационно-рекламные — разные категории фестивалей. Специализированные обучают, и туда случайные люди не попадают. Они собирают профессионально заинтересованных людей. Профессиональные фестивали длиннее, у них другие цели — углубление в профессии, внутри модальности. Это обычно декадники (по 10 дней). Как правило, спецфестивали собирают 200–300 человек. Среди них небольшое число мастеров — тех, кто дает мастер-классы, 10–15 человек. Есть когорта людей, которые проявляют свои интересы и могут создать свой мастер- класс — открытое пространство. А также те, кто приезжает учиться. На летние школы на открытом воздухе только из Алматы набирается около 50 человек»,— поясняет психолог Мария Кузубова. Есть люди, кочующие с тренинга на тренинг для личного роста и решения личных проблем, а есть профессионалы, которые обучаются, чтобы в дальнейшем заработать.

Статьи по теме:
Международный бизнес

Интернет больших вещей

Освоение IoT в промышленности позволит компаниям совершить рывок в производительности

Спецвыпуск

Бремя управлять деньгами

Замедление экономики разводит все дальше банки и реальный сектор

Бизнес и финансы

Номер с дворецким

Карта столичных гостиниц пополнилась новым объектом

Тема недели

От чуда на Хангане — к чуду на Ишиме

Как корейский опыт повышения производительности может пригодиться Казахстану?